Вы снова вернулись в мои сны и в мою постель. Это не совсем то, что было раньше, но нельзя же слишком многого требовать от человека из снов. Очень мило с Вашей стороны было уже и то, что вообще явились из своего далека. Как с билетами? Закончена ли книга? Жду Вашего письма, сама скоро напишу побольше, а сейчас шлю Вам свои поцелуи и напоминаю, что есть в Париже женщина-влюбленная-в-Нельсона по адресу: улица Бюшри, дом 11. Помните об этом. До свидания, отшельник мой любимый. Остаюсь
Ваша и только Ваша Симона
124. Воскресенье, 20 февраля 1949 г.
Дорогой и любимый. После Вашего милого письма чувствую себя гораздо лучше. Когда Вы молчите, я начинаю бояться, что Вы женились, что у Вас пятеро детей и я больше никогда Вас не увижу. Предупреждаю, мой милый, что Вы никак не можете нанести мне подобный удар именно сейчас, когда газовая плита на кухне отремонтирована, красные шторы заказаны, итальянская валюта закуплена. Все вокруг предупреждены, что на лето я исчезаю, а я сама непрестанно жду Вас с утра до вчера, а иногда и ночью. Если Вы, заманивши меня в ловушку, там меня и бросите, я приду и застрелю Вас (и Ваших детей тоже). Возникает еще одно опасение, когда читаешь Ваши письма: у Вас как будто нет никаких других намерений, кроме как ничего не делать, а только играть в карты, пить, ходить по странным людям и в результате оказаться без денег, без головы, без одежды, без всякой способности путешествовать. Или же Вы хотите доставить ко мне молодого аборигена в разобранном виде? Все это достойно сожаления. На самом деле Вам надлежит оставаться затворником в гнездышке на Вабансии, учить французский язык и писать мне письма — занятия, которых вполне достаточно, чтобы дни Ваши стали радостными и полезными. Раз в неделю можете выйти, чтобы купить какой-нибудь гостинец во Францию: бутылку виски, лакомства, вторую бутылку виски, «Южный конфорт». Вслед за тем начинайте собираться в дорогу — дело нелегкое, ибо в Париж отправляются с тщательно отобранными вещами, чтобы быть красивым и элегантным. И хорошенько продумайте все наши дни и ночи — их будет много, и все должны иметь тщательно составленную программу. Что скажете о маршруте Париж — Марсель — Италия — Тунис — Алжир — Марокко — Марсель — Париж? Такой вариант возможен. Посмотрите на карту и поразмыслите.
На каком же заглавии в конце концов Вы остановились? Если не получите в Нью-Йорке Ваши гранки вовремя, пусть их перешлют авиапочтой на улицу Бюшри, дом 11. Собственная моя книга совершенно очевидно к маю закончена не будет, хотя работаю я, как каторжная. Ну и пусть, она подождет, вот и все, это не столь важно.
Я уже говорила Вам о письме Херасси, в котором он пишет об ухудшении своего положения. Два года назад их семье было предписано эмигрировать во Францию. Так как вовремя они этого не сделали, их предупредили, что они будут депортированы в Испанию (а он бывший красный генерал во время гражданской войны!). Денег у них нет, жена потеряла работу, а он ничего в жизни не умеет, кроме как писать картины. Сын их продает газеты, но его заработка недостаточно, чтобы выжить, да еще платить за юридические консультации. Не знаю, что и делать, чтобы им помочь.
Надо еще поработать. Краткость моих писем в эти дни объясняется безумной работой. Люблю я Вас бесконечно и через несколько недель, надеюсь, дам Вам это почувствовать сполна, так что нет необходимости без конца повторять одно и то же. Жду Вас с таким же нетерпением, как в прошлом году, и, как тогда, потеряю голову при виде Вашего глупого лица.
Целую Вас, дорогой.
Ваша Симона
125. Пятница, 25 февраля 1949 г.
Дорогой и долгожданный. Одно письмо как минимум потерялось, так как я ничего не знала о билетах, и новость сия наполнила меня радостью. Значит, в Шербуре Вы будете 9 или 10 мая, верно? Туда я не поеду, это уродливый и к тому же сильно разрушенный город. Поезду Вас будет прямой. А на вокзале в Париже я Вас встречу и отвезу на улицу Бюшри. Ваше название мне понравилось, и я от души поздравляю Вас с завершением книги. Как бы и мне хотелось того же! Мы потихоньку вползаем в весну, в моем бедном и грязном, но симпатичном квартале толпами бродят арабы, ночью из маленького кафе доносится арабская музыка, показывают арабские фильмы; много пьяниц и клошаров. Вчера одна старуха, сидя в куче окурков, собирала урожай табака в большую коробку, чтобы завтра продать его на площади Мобер в четверть цены. И недостатка в клиентах у нее нет, они с жадностью готовы курить какой угодно табак, лишь бы он был дешевым. Все это Вы скоро увидите. Какая радость!
Процесс Кравченко мне уже поднадоел, однако одно свидетельское показание привлекло внимание, это была немецкая коммунистка, муж которой, выразивший в 1936 году несогласие с официальной линией партии, был вызван в СССР на беседу в Центральном Комитете, после чего его сослали в лагерь на юге России (страшный трудовой лагерь), где он вскоре и умер. А ее выдали эсэсовцам, и те отправили ее в Равенсбрюк. Она вспоминала об этой трагедии просто и с достоинством, и даже на коммунистов это произвело сильное впечатление.
Провела вечер с бедным вдовцом, всякий раз после этого я заболеваю и мне снятся кошмары. Он перечитывает старые письма и уже не знает, в каком же времени он действительно живет, поскольку прошлое кажется ему более реальным, чем смерть любимой женщины. Еще мы с Сартром встречались с Камю. Он был очень мил и вел себя по-дружески, увы, надо признать, нам совершенно нечего сказать друг другу. Хотя Камю находится в оппозиции и по отношению к де Голлю, и по отношению к коммунистам, с нами он не имеет точек соприкосновения почти ни в одном пункте. К примеру, он необычайно серьезно относится к этому делу Дэвиса, хотя ничего серьезного в нем нет. И, как я уже Вам говорила, он не способен перенести поражение, это просто бросается в глаза — поражение его оскорбляет.
Молодой и чрезвычайно уродливый негр, да еще с огромной и страшной бородой, только что закончил переводить «Америку изо дня вдень». Она ему понравилась, несмотря на некоторые ошибки. Теперь он ищет издателя. Могли бы Вы посоветовать кого-нибудь, кто бы этим заинтересовался? Дорогой мой, чем ближе Ваш приезд, тем меньше у меня охоты вступать в переписку. Мысленно призываю Вас каждый день — Вы уже здесь, живете со мной в Париже, Вы больше не принадлежите Вабансии. Как же я могу посылать Вам письма? Вы чувствуете, с каким нетерпением, с какой любовью я Вас жду? Никогда еще моя любовь не была столь пылкой.
Ваша Симона
126. Среда, 2 марта 1949 г.
Мой милый и нежный. Вы просто ангел, что послали посылку моей матери. В полном восторге, она спросила у меня, каковы же эти Олгрены, и я ответила, что особенно жена — замечательная женщина, что я поблагодарю их от ее имени, что и делаю. Спасибо, милый мой провинциал, огромное спасибо.
Снова вдруг грянула зима, как будто весна и лето уже кончились. Может быть, Вы уже приезжали, а я не заметила? Со вчерашнего дня идет снег, холод, ветер, темнота и печаль. И все же я не унываю, так как скоро опять, как в прошлом году, поеду недели на три на юг, а когда вернусь, Вы будете уже совсем рядом и привезете с собой солнышко. Помните, как однажды Вы сказали: я это сделал для Вас. Чтобы украсить наше жилище, я купила еще картины: второго Ван Гога, одного Тулуз-Лотрека, который Вам, безусловно, понравится, и Пикассо, который, возможно, Вам не понравится (тогда мы его снимем), и в настоящее время занята покупкой потрясающих кресел белой кожи. Надеюсь, Вы сочтете мой дом «действительно элегантным».
Большая моя забота — отдать напечатать мое эссе до отъезда. Женщина, которая обычно берет печатать мои рукописи, очень загружена и не успеет сделать, а во всем Париже невозможно найти никого другого, кто смог бы расшифровать мои каракули. Как Вам удается так легко меня читать? Может, Вы притворяетесь, что читаете? По мере движения времени работа моя становится все более лихорадочной.
