До свидания, дорогой. С нетерпением жду Вашего письма, как всегда. И, как всегда, пребываю с любовью.
Ваша Симона
112. Суббота, 11 декабря 1948 г.
Мой дорогой, на этой неделе ничего от Вас не получила, но теперь я знаю, что это вовсе не означает, будто Вы замерзли насмерть или сгорели заживо, и не так уж сильно страдаю, хотя мне очень жаль того времени, когда отсутствие почты могло для меня объясняться только Вашей смертью. Передала Вашу книгу издателю; по его мнению, с которым я согласна, хорошо бы сохранить предисловие Райта. Часть перевода мы возьмем для публикации в «Тан модерн». Какое же название в результате Вы выбрали для будущего издания? Надо что-то решать, и немедленно. Первая часть моей книги закончена и находится у машинистки. Гора с плеч, но теперь предстоит огромная работа над вторым томом.
В понедельник состоится большой митинг левых либеральных писателей. В нем будут участвовать все писатели некоммунистического и антиголлистского толка, некоторые приедут из Италии и Германии. Райт будет выступать, а я переводить. Руссе хотел, чтобы и я говорила, однако Камю, который проявляет иногда некоторую ограниченность мышления и почти женское тщеславие, исходил злобой, оттого что слишком много выступающих из «Тан модерн». Тогда я отказалась, тем более что мне и нечего было сказать. Другим тоже нечего сказать, Вам это известно, или же все говорят одно и тоже, следовательно, не имеет большого значения, возьмет слово тот или другой. Будем надеяться на успех. Последний митинг Гарри Дэвиса принес ему ощутимый успех: аудиторию в 12 000 человек, для Франции цифра огромная. Люди хотят мира, и как же сильно хотят! И пусть небо поможет им его добиться!
Хоть бы Ваше письмо не задерживалось, мне так грустно, когда я не ощущаю контакта с Вами. В сердце моем Вы не меркнете. Позвольте мне Вас обнять.
Ваша Симона
113. Среда, ночь, 15 декабря 1948 г.
Любимый мой Нельсон. Откуда это Вам, гордецу, известно, что мои чувства к Вам неизменны? Кто Вам это сказал? Боюсь, что они действительно не изменились. Ах, какие муки любви и радости, какое наслаждение испытала я, когда читала Ваше письмо, Нельсон, и узнала, что Вы собираетесь приехать и что все еще любите меня. Я все понимаю, милый, я не забыла Ваших других писем, но какое счастье чувствовать уверенность в том, что, как бы там ни было в будущем, Вы, как и я, помните о Миссисипи, когда мечты наши осуществились и навсегда теперь останутся для каждого из нас драгоценными воспоминаниями, и что, вопреки всему, нам еще предстоит снова сделать явью наши сны! О, сегодня вечером я ощущаю собственное безумие и лью слезы любви и радости, которые нравятся Вам. Нельсон, милый мой возлюбленный, я становлюсь неуклюжей, старой, иссохшей, если теряю смелость радоваться своей любви к Вам. Письмо Ваше вернуло мне мое сердце вместе с дивными воспоминаниями о счастливом времени, таком далеком и таком близком. Не знаю, дорогой, не знаю, что написали Вы на самом деле и насколько верно трактую я написанное, но после двух горестных недель (без писем) все в это утро снова обрело устойчивость. Вы беседуете со мной так тепло, так по-дружески, Вы все еще меня любите (я уже и не верила, но раз Вы сами это говорите, то я верю, возможно ли Вам не верить!), да еще и подтверждаете, что приедете. Есть от чего сойти с ума. Через несколько месяцев, четыре или пять, не больше, Вы будете спать в кровати, из которой я пишу Вам это письмо, увидите Ван Гога на стене. Мысль, которую почти невозможно вынести: Вы не только душой, Вы и телом будете рядом со мной, а моя плоть будет таять в Ваших объятьях.
Давайте-ка трезво поразмыслим. Лучше всего было бы Вам приехать в начале мая, потому что мне тоже хочется прежде отделаться от моей книги, а также и по другим причинам (в частности, материальным). Удобно ли Вам это время? Обратный билет в Чикаго не покупайте, оставьте эти деньги на житье во Франции (я сама сделаю Вам бронь на июль или август). Плюс к тому, Вы уже заработали и еще заработаете в «Тан модерн» (вместе с отрывком из «Утро не наступит») и у Вашего издателя. Добавим мои деньги, и нам хватит. Куда бы Вам хотелось съездить? Венеция, Рим, Неаполь, Алжир? Что Вы собираетесь посмотреть в Париже? Мы все устроим. Когда знаешь, что твои планы могут осуществиться, с каким же волнением ты их вынашиваешь!
Я сделаю Вас счастливым, Нельсон, счастливым, как никогда. Однажды Вы мне сказали, что, стоит мне улыбнуться, как Вы тотчас же снова в меня влюбляетесь, так вот, я буду Вам улыбаться, мой милый, и Вам ничего не останется, кроме как любить меня, словно в первые дни. Я буду любить Вас, как любила на Миссисипи, как люблю Вас сегодня вечером. Покупайте билет, что еще можно сказать? Я снова буду принадлежать Вам. Нельсон, будет ли все, как было? Как в «Casa Contenta», как в «Caravenseray»? Жду Вас, супруг мой.
Ваша Симона
114. Суббота, 18 декабря 1948 г.
Нельсон, возлюбленный мой и дорогой. Как хорошо мне после Вашего последнего письма! Я молода, счастлива и влюблена, влюблена в Вас. Просто изнываю. Вообще-то, если нужно, я могу обойтись без мужчины, но не без Вас, с того момента, когда Ваша мысль овладела мною. Я настолько была счастлива, настолько разум мой был от счастья помрачен, что я отправила Вам совершенно дурацкое письмо и, боюсь, что и сегодняшнее будет едва ли умнее. По небу прогуливается чудесная луна, не такая громадная, как луна нашего медового месяца на Миссисипи, и все же посеребренная и сверкающая над блестящей крышей Нотр-Дам. Я задернула занавески, в комнате мурлычет огонь, я пишу Вам из постели, попивая грейпфрутовый сок с джином, как будто я в гнездышке на Вабансии вместе с Вами, когда вместо газовой печки меня согревали Вы.
В понедельник состоялся митинг, присутствовало 3 000 человек, а многие так и не сумели войти в переполненный зал. Полицейские озверели, все они сторонники де Голля. Орали, что это сборище болтунов и педерастов, продавшихся Москве, поколачивали всех, кто пытался войти. Присутствовали: специально приехавший Карло Леви{203}, множество иностранцев, африканцы, представители Индокитая. Камю с живостью и необычайной страстью излагал идеалистические глупости. Сартр аргументировал убедительно, хотя чересчур сурово; Руссе вопил слишком грубо, покрываясь потом, чрезмерно нападая на Россию и недостаточно — на Соединенные Штаты. Поскольку Камю не пожелал, чтобы я говорила, а мне и самой не очень-то этого хотелось, я не выступала, а только перевела то, что сказала Райт. Это была отличная, весьма впечатляющая речь. Что касается перевода, то он был, как всегда, превосходен, и нам долго хлопали. Случилась и небольшая драма: многие иностранцы, взяв слово, говорили на трудном для восприятия французском языке, их выслушали вежливо, а времени для представителей колоний не осталось. В их же глазах получить приглашение и не получить возможности высказаться было равносильно выражению презрения к ним, и они были не далеки от истины. Ораторы обличали колониализм и высоко вздымали знамена братства, однако организаторы митинга, Руссе и компания, в глубине души вовсе не были убеждены, что чернокожий африканец или житель Индокитая стоит белого журналиста. Эпизод в общем-то безобразный, так же как и ярко выраженная враждебность в отношении России. В целом же все, что люди ожидали услышать, было сказано, присутствующие горячо аплодировали, а потом мы весело поужинали яичницей с ветчиной, запивая ее «стаканчиком» шабли. Только что я обедала с Карло Леви. Боже, до чего же он комичен! В тщеславии нет ему равных. Даже на Вабансии. Не то чтобы меня это раздражает, иногда даже нравится. Он полагает, что его роман «Христос остановился в Эболи» стал библией для жителей этой деревни, они якобы создали там газету, специально чтобы обсуждать книгу, а один из них написал на своей визитной карточке: «Луиджи Орильо, персонаж романа Карло Леви». Шикарно, а? Об Италии он говорит хорошо. Если поедем туда, встретимся с ним. Он продолжает гордиться тем, что самая старая из старых шлюх на Бауэри — Вы помните этих чудищ? — поцеловала его прямо в губы, и ни за что не хочет примириться с тем, что она каждый вечер таким же образом обходится с двадцатью другими, он стоит на своем: она выбрала его, потому что он хорош собой! Впрочем, кажется, эта древняя и такая инфантильная певица в огромной шляпе уже умерла.
