У меня тоже ощущение, что год от года люди становятся глупее. Несколько лет назад, особенно во время оккупации, мне страшно нравилось быть в компании, такая была радость — встречаться с друзьями. Сейчас мне хочется лишь одного: чтобы меня оставили в покое, почти все мне скучны ужасно. Почему? В самом ли деле Вы превосходите всех других? Или я люблю Вас именно потому, что мало вижу? Как Вы считаете?

Ладно, пойду спать, почитаю немного и попытаюсь не слишком оплакивать Ваше отсутствие. Притворюсь маленькой десятилетней девочкой, которая счастлива в своей одинокой постельке, не зная ничего другого. Бог мой, я уже не маленькая девочка. Вернитесь ко мне когда-нибудь, муж мой. Так сладостно было получить такое длинное, прекрасное, приятное письмо. Вопреки всему, Вас как будто не оставляет намерение снова увидеть меня. Если мы увидимся, Вы меня хорошенько обнимете, ведь так? А если Вы меня обнимете… Люблю Вас, Нельсон, так приятно было провести с Вами долгое время.

                            Ваша Симона.

Спасибо за 5 000 долларов. Нам нужно было бы еще 10 000. У Вас есть?^{199}

Милый Вы мой, дорогой. Я рада, что получила сентябрьское письмо, которое побуждает нас обоих дойти до самой сути. С одной стороны, я не могу сказать, что последнее длинное письмо меня осчастливило. Разумеется, я знала, с той самой ночи, которую прорыдала всю напролет, что история наша в скором времени закончится и что в определенном смысле идет процесс ее угасания. И все же осознание того, что конец может случиться так быстро, уже осенью, что его можно ждать даже завтра, — было страшным ударом. Нет, счастья это мне не прибавляло. Однако Вы совершенно правы, и все, о чем Вы говорили, справедливо. Отлично могу себе представить Вашу потребность в женщине, всецело Вам принадлежащей, Вы безусловно заслужили жену, для которой брак с Вами не был бы сопряжен с отказом от ее предназначения. Вы сами представляете собой прекрасное предназначение для любой женщины, и я лично без колебаний выбрала бы подобную судьбу, если бы обстоятельства этому не препятствовали. Да, Нельсон, я все понимаю. И все же мне бы очень хотелось, чтобы Ваша прошлогодняя верность мне не огорчала бы Вас так сильно. В ней был свой смысл. В течение целого года мне так важно было знать, что существует такая верная, такая истинная и горячая любовь. Она глубоко проникала в сердце, и я возвращала Вам ее с таким счастьем, что, если Вы еще какое-то время пребудете со мной, Вы не должны об этом сожалеть. Не кляните себя за то, что так много дали мне, ибо то, что Выдавали, воспринималось с бесконечной благодарностью. Да, жизнь коротка и холодна, и поэтому было бы ошибкой пренебрегать такими сильными и горячими чувствами, как наши. Не безумием была наша любовь, и не безумию приносили мы столько жертв, а просто мы были счастливы все это время. По-настоящему счастливы, чему в жизни большинства людей вообще не суждено случиться, и я никогда этого не забуду, и Вы, надеюсь, иногда будете об этом вспоминать. В настоящий момент все мои надежды сосредоточены на одном, мой дорогой: чтобы хоть раз еще побыть вместе, и долго. Например, чтобы Вы приехали в Париж в любое время от апреля до сентября. И, кроме того, даже если Вы женитесь, я надеюсь сохранить Вашу дружбу и общение с Вами.

Холодно и дождливо; слава Богу, мне все реже случается выходить из дома. С утра до вечера я только и делаю, что работаю. Два дня назад нанесла визит женщине с булавкой. И, знаете, это меня взволновало: она умирает от какого-то таинственного недуга, перед которым медицина бессильна, это что-то вроде рака крови, пожирающего красные кровяные шарики. Больная становится белее снега. Она распростерта на кровати, как мертвая, — истощенная, с искаженным, вытянутым лицом и блуждающими взглядом и улыбкой. Она не знает, что скоро умрет, но ее мужу Жилю это известно. Если бы не дети (их трое, старшей девочке только семь лет), он говорит, что покончил бы с собой. Когда видишь собственную жену, медленно и верно от тебя отдаляющуюся, невозможно отогнать от себя зримые образы грядущих ее похорон или даже самой смерти. У мужа такое чувство, будто он живет с говорящим трупом, и он мечтает только об одном: чтобы конец настал как можно быстрей, — так тяжко все это переносить. Я на следующей неделе навещу их снова, а после попытаюсь вместе с Сартром видеться с мужем почаще, чтобы как-то его поддержать.

До свидания, Нельсон. Как поверить, что руки мои кажутся Вам холодными, в то время как сердце мое пылает? Знаю, что Вы говорите правду: далекие руки всегда холодные. Надежда, что они снова покажутся Вам горячими (а Вам ведомо, какими они могут быть), во мне не умирает. О, Вы непременно полюбите меня в тот момент, потому что я снова стану такой, как в день, когда Вы разбили яйцо, и потому, что душа моя кувырком, но нет уже прежнего высокомерия счастливого человека. А люблю я Вас по-прежнему.

                            Ваша Симона

Милый Вы мой, дорогой. Ну и исхитрились Вы с картинкой на обложке!^{200} И не стыдно? Можно подумать, что речь идет об одном из запретных томиков, которые покупаются у букинистов на набережной рядом со мной из-под полы. Да, книжка Ваша так похудела! А была такая солидная. Как много времени прошло с тех пор, когда я впервые взяла в руки толстый и засаленный том, который потом читала в самолете, обливаясь слезами над стихами, мне посвященными. Завтра позвоню издателю, чтобы он отдал книгу лучшему переводчику Парижа, лучшему после меня, разумеется. По-прежнему слышу множество лестных слов о Вашей новелле, опубликованной в «Т.М.», и нет никаких сомнений в том, что успех этот следует отнести исключительно за счет моего перевода.

У нас здесь страшный шум и безумное волнение вокруг дела Гарри Дэвиса. Вы, конечно же, слышали об этом рыженьком, который явился в американское посольство и заявил, что хочет отказаться от своего американского паспорта. «Но ведь это лучший паспорт в мире!» А он на это: «Я не желаю никакого паспорта, я против разделения людей по национальностям. Считаю себя гражданином мира». Из ООН его выпроводили. Тогда он уселся на парадной лестнице, французы приносили ему бананы, и некоторое время он оставался там. Позднее он тайком проник внутрь во время сессии вместе со своими сторонниками, которые рассеялись по залу, и в определенный момент вдруг начал выкрикивать лозунги в защиту мира, а его спутники — вопить вместе с ним. Их, конечно, выставили, пресса напечатала и фотографии, и лозунги, короче, разразился скандал и состоялся грандиозный митинг в защиту мира. Сартр не участвовал, так как, по его мнению, все это не слишком серьезно, а Камю выступал, и как будто неплохо.

Прочла «Змеиный питомник»^{201}, не слишком хорошо, но впечатляет. Мне знаком ужас перед такого рода психиатрическими лечебницами, я бывала во французских и слышала множество историй, от которых волосы встают дыбом. Эта книга вновь заставила меня испытать чувства, возникшие во время подробного осмотра больницы под Руаном^{202}. Кроме этого, ничего. На улице тепло, небо голубое, я заканчиваю первую часть своей книги.

Вчера я ждала Безобразную женщину, она и прервала мое письмо. Поскольку бренди ей не нравится, мы выпили джина с грейпфрутовым соком и поужинали в ресторанчике рядом — изумительная утка с апельсинами. Видеть ее дважды в месяц мне затруднительно, но одиночество ее вызывает у меня сочувствие.