В другом письме он возвращается к той же теме: «С того несчастного воскресенья, когда я начал все крушить в ресторане Центрального парка, я сохранил чувство, о котором говорил Вам в своем последнем письме: хочу иметь что-то свое. Произошло это в значительной мере из-за той женщины, которая в течение нескольких недель казалась мне такой близкой и дорогой (теперь уже нет, но это ничего не меняет). Если бы не она, так появилась бы другая; это вовсе не означает, что я перестал Вас любить, просто Вы были так далеко, а ожидание увидеть Вас снова казалось таким долгим… Возможно, говорить о том, что уже миновало, нелепо. Но все равно в этом есть смысл, потому что ни Вы в Чикаго, ни я в Париже не можем жить в ссылке, и потому что я всегда должен возвращаться сюда, к моей пишущей машинке и к моему одиночеству, всегда чувствовать потребность в близком человеке, поскольку Вы — так далеко…»

Ответить было нечего; он был абсолютно прав, и нельзя было найти в этом утешения; «если бы наша история на этом закончилась, меня бы мучили сожаления. Такой поспешный финал в соединении со счастьем дней и ночей в Чикаго, на Миссисипи и в Гватемале превратил бы ее просто в мираж. К счастью, мало-помалу письма Олгрена становились теплее. Он рассказывал мне свою жизнь день за днем. Посылал мне вырежи из газет, просветительские брошюры о вреде алкоголя и табака, книги, шоколад, две бутылки старого виски, запрятанные в огромные мешки с мукой. Он говорил мне также, что приедет в Париж в июне, заказывал место на пароходе. Я успокаивалась, хотя временами ясно и болезненно осознавала, что история наша обречена и скоро закончится».

Дорогой Вы мой голубчик. Сегодняшний вечер оставила для нас. Ваше толстое письмо, лежащее на столе, — это Вы, а рядом — я. На улице страшный холод, иней, таинственный туман напоминают о Рождестве и горах. Но все это остается по ту сторону закрытых ставен, а здесь потрескивает огонь, у меня есть сигареты и горячий чай, меня ждет моя белая удобная кровать и книги, которые мне хотелось бы почитать, если Вы не останетесь надолго. На стене теперь выставлена плохая картина моей сестры — унылые цветы в унылой комнате. Мне не удалось от нее отделаться, приходится на нее не смотреть. Леже тоже подарил мне картину: это знаменитый французский художник, склонный к абстракции, Вам бы понравились его краски, живые и веселые. И еще я купила хорошую репродукцию потрясающего Ван Гога, это маленькое кафе, где он умер, с большим бильярдным столом, на который его и положили, когда принесли с полей, где он пустил себе пулю в сердце. Цвета красные, зеленые и желтые, которые Вы обожаете.

В «Нью-Йоркер» вежливая рецензия на пьесу Камю. В действительности все обстояло гораздо хуже, чем там написано. Предварительно прочитав часть пьесы, я убедилась, что это очень плохо. В ярости Камю не ответил на приглашение, которое мы с Сартром ему послали. Всякий раз, когда у него случается неудача, он отказывается встречаться с Сартром. В своих интервью и даже в статьях он упрямо настаивает на достоинствах пьесы. Это просто ребячество. Если уж ты провалился, значит, провалился, согласись с этим. Писатель ведь экспериментирует, невозможно, чтобы все всегда получалось, так скажи: «В следующий раз сделаю лучше». Я права?

В пятницу вечером была на гала-представлении. Это опять были танцы, на сей раз танцевала Кэтрин Данем, чернокожая американка, она и танцовщица, и антрополог. Защитив диссертацию где-то в США, она обучилась архаическим танцам Бразилии и Кубы, собрала труппу чернокожих танцоров, с которой выступает и сама, и стремится знакомить публику с танцами Карибских стран. Мне говорили, что в Чикаго у нее был очень средний успех. Впрочем, и здесь осталась некая неудовлетворенность, поскольку представление, претендующее на воссоздание примитива, остается в рамках хорошо сделанного спектакля. Присутствовал, как говорится, весь Париж. Жан Кокто, прекрасная Жозефина Бекер^{195}, затянутая в сверкающее, сногсшибательное белое платье: гвоздь программы. Весь театр был загримирован под джунгли: тропические деревья, тигры и змеи в коридорах, более грозные, чем в лесах Чичен-Итца.

Непростая выдалась неделя. Вначале наш старый издатель Галлимар объявил, что больше не хочет заниматься «Т.М.», то есть попросту выставил нас за дверь под предлогом, что журнал обходится ему слишком дорого, а на самом деле по политическим причинам. Ярый сторонник де Голля Мальро^{196} оказал на него давление. Короче говоря, нам потребовался новый издатель, и, к счастью, мы его нашли (молодой человек из РДР). Вслед за тем Сартр истрепал нервы из-за своего театрального агента, как выяснилось, жулика. Я имею в виду процесс по поводу «Грязных рук» и все, что за ним последовало. В контракте оговаривалось, что при постановке пьесы в США в ней не будет изменено ни слоне а мы узнаём, что ее превратили там в отвратительную мелодраму. Сто раз Сартр требовал, чтобы ему показали текст перевода, но так и не добился. Одни говорит, что пьеса выглядит совершенно антикоммунистической другие — прокоммунистической, и проконтролировать ситуацию никак невозможно — агент все пустил на самотек, откуда и процесс. В Нью-Хейвене, в Балтиморе пьеса идет с огромным успехом, но какого рода этот успех?

Наконец-то я впервые ужинала у Безобразной женщины. Только что вышла ее книга^{197}, та самая, где она вопиет о моей красоте, уме и очаровании, — Вам надо бы ее прочесть, тогда бы, возможно. Вы сумели меня оценить. Живет она в бедном квартале и в очень бедном доме, однако квартира прекрасно убрана, в ней много Ван Гога и фотографий Вашей личной лягушки. Мы откушали цыпленка и шампанское. Состояние ее не улучшается, и, поскольку у нее нет ни гроша, она должна будет уехать в деревню — кормить свиней. Какое-то время разговаривать с ней было еще можно, к концу же вечера, когда она опьянела, стала работать под девочку, устраивать истерики и говорить глупости, это превратилось в кошмар. Всего этого я терпеть не могу и тут же исчезаю.

На одной из улочек Сен-Жермен встретила Трумэна Капоте, донельзя смешного, совершенно крохотного. Он гораздо ниже ростом Сартра, и уж такой педераст! Стоит ему открыть рот, как все уже хохочут. Слышали бы Вы, как он разговаривает с барменом!

Скоро придут снимать с моего лица маску (в гипсе). Я думала, что это делается лишь после смерти человека. Так нет же, тип, который зарабатывает этим себе на хлеб, готовит выставку и непременно хочет мою голову. Ну так он ее получит! Скверно то, что он накладывает гипс и на волосы, а потом придется идти отмываться в парикмахерскую. Представляете, сколько хлопот.

Полностью согласна с Вами относительно юмора Достоевского, куда более глубокого, тонкого и горького, чем у Диккенса, при этом и более легкого, более приятного. А Стендаль? Никогда мы о нем не говорили, как мне кажется. Перечитываю его с наслаждением, и все спрашиваю себя: возможно ли так наслаждаться его творчеством, не будучи французом. Настолько присущ ему подлинно французский дух.

Еще один анекдот про Трумэна Капоте. Бармену в «Монтане», куда я иногда заглядываю, сказали, что этого молодого человека зовут Трумэн Капоте. Он ушам своим не поверил, таким странным на слух показалось ему это имя, и воскликнул: «Что? Трумэн… вроде как Рузвельт? А Капоте… вроде как эти английские презервативы?» Мне кажется, соль вопроса в этом — «Трумэн вроде как Рузвельт?» Неплохо, а?

Я тоже обожаю именно Лоуренса Аравийского^{198}, а не другого Лоуренса. Тот (второй) попытался честно и искренне заняться вопросами секса, плотской любви. Похвальное стремление, ибо никому другому доселе это не удавалось с достаточной степенью убедительности. По моему мнению, не удалось, к сожалению, и ему. В моем представлении эта проблема сама по себе таит невероятные трудности, ибо слова звучат то слишком грубо, то слишком пошло. Опять-таки лучшим вариантом была бы аллюзия в стиле Фолкнера, как у него в «Диких пальмах», когда у Вас дыхание перехватывает от подлинного присутствия физической любви, в то время как о ней почти ничего не говорится.