По-прежнему оставаясь верной и безупречной супругой, я веду существование холодной и асексуальной старой девы. Это не вполне свойственный мне образ жизни, а что поделаешь, я у Вас в капкане. Мне хотелось бы обрести мужа, только с одним условием: чтобы это были Вы. Целую Вас, муж мой, со всем пылом прежней и нынешней любви.
Ваша Симона
107. Среда, 17 ноября 1948 г.
Возлюбленный муж мой, Нельсон. Только что получила Ваши письма, новое и старое, которое потерялось, и я слишком взволнована, чтобы работать. Просто идиотизм, но вместо Алжира письмо Ваше по воле какого-то безумного или извращенного почтового работника отправилось в Тунис, и каково мне было снова вернуться к моим прежним страхам! Обычно Вы разговариваете со мной так задушевно, с таким доверием, прямо в сердце проникающим, а в тот момент я почувствовала, как Вы далеко от меня, и опасалась, что Вы от меня что-то скрываете, понимаю, что это было не так. Снова мы натыкаемся на ту же вечную дилемму: пусть бы Вы спали с какой-то женщиной, мне наплевать (не в полной мере, разумеется, но я бы не придавала этому слишком большого значения), Вам, однако, трудно это сделать, если Вы свободны не в полной мере из-за некоей другой женщины. Стало быть, я лишаю Вас свободы или части ее, лишая при этом и счастья своего присутствия. И это уже некрасиво, даже если в этом нет моей вины. Я слишком люблю Вас, и поэтому не могу желать ни чтобы Вы меня забыли, ни чтобы Вы чувствовали себя печальным и одиноким. В своем последнем письме я уже говорила, что мне тоже иногда тяжко полностью отказаться от мужчин, хотя для женщины это совсем не то, что для мужчины, и, на первый взгляд, гораздо легче; да я в Париже и не знаю ни одного мужчины, с которым мне хотелось бы переспать. Впрочем, я вполне в состоянии понять потребности, которые ощущаете Вы. Всегда говорите мне правду, милый. Давайте будем не только мужем и женой, а и друзьями, и останемся ими даже в том случае, если однажды Вы почувствуете усталость от этой удаленной любви, которая не восполняет одиночества. Давайте всегда будем открыто и откровенно говорить друг с другом. Мне было бы жаль, если бы я не ответила на это Ваше письмо.
Если Вам не удастся навестить меня в скором времени, я сама приеду к Вам, возможно, в июне или в июле. Надолго или ненадолго, но нужно, чтобы по возможности мы снова обретали счастье в объятиях друг друга. Уточним все со временем. Скучаю без Вас ужасно.
Обнимаю Вас крепко, как если бы мы встретились после долгого и утомительного полета. Люблю Вас.
Ваша Симона.
Гуляя по Монмартру с Ольгой, моей русской подругой, купила Вам открытки.
108. Понедельник, 22 ноября 1948 г.
Бедный мой и дорогой. Хотелось бы мне ради разнообразия послать Вам прекрасное письмо, полное увлекательных историй, но ничего не происходит, и я даже не могу вспомнить мои сны. На улицах холодно и серо, и в какой-то степени то же и в моей душе. Первая часть моей книжки будет завершена в середине декабря. Ее начнут публиковать, пока я буду работать над вторым томом. Вещь будет огромная. Вечерняя газета спросила меня, что я думаю о мужчинах. Я, разумеется, не ответила. Разве могу я думать одинаково о Вас и о Филипе Раве?{194} Конечно, некий «шикарный тип» мог бы стать большим утешением для женщины, да разве смогу я им объяснить, что понимаю под «шикарным типом»? Короче говоря, я дала своей челюсти отдохнуть, согласно Вашему выражению.
В субботу моя сестра с мужем попросили провести их по погребкам Сен-Жермен-де-Пре. Они живут в 10 милях от Парижа и чувствуют себя, как в деревне. В результате я их повела туда, где сама давно уже не бываю, сама превратившись в крестьяночку. Поскольку вначале мы поужинали в моем скромном жилище, они поняли, какой из меня шеф-повар: ветчина, колбаса, пирожные из булочной, фасоль с мясом — из консервной банки. Зять справился с открыванием банок весьма успешно. После чего в первом погребке был превосходный джаз, очаровательные девочки в брючках, юные, худенькие и отличные танцорки. Во втором погребе подавали отвратительный виски. Якобы ирландский, на самом деле даже и не французский. Народу было, как сельдей в бочке, но нам удалось заказать столик заранее.
РДР чувствует себя хорошо. Состоялся безумный митинг РПФ (голлистская партия), на котором Мальро разглагольствовал насчет интеллектуальной свободы. Можете себе представить степень этой интеллектуальной свободы, если бы законы писал де Голль! К счастью, я надеюсь, что до этого не дойдет. За последнее время он произнес несколько глупых речей, и Соединенные Штаты как будто бы на него ополчились, что и неплохо, так как без их поддержки он абсолютно немощен и роль его низводится до роли марионетки. В середине декабря мы собираемся организовать большой митинг интеллектуалов РДР при участии французских и иностранных писателей, художников и т. д. Наверняка будет участвовать Райт и, возможно, я тоже, хотя опасаюсь актерского «зажима».
Вопреки всему, меня не оставляет надежда — снова обнять Вас однажды, снова быть счастливой с Вами. Если когда-нибудь Вы приедете сюда, Вам будет хорошо, Вы не будете чувствовать себя туристом, как в Мексике. Уверена, что Париж многому бы Вас научил, как многому меня научила Америка. Так интересно и любопытно наблюдать за поведением и реакциями американских писателей или художников в Париже; им нравится город, он волнует их, здесь они как будто приобретают неведомый новый опыт. Приобретите его и Вы… Подумайте над этим…
До свидания, дорогой. Как всегда, Симона любит Нельсона…
Ваша Симона
В своих письмах от 23 ноября и 8 декабря Олгрен развивает горестные размышления, начатые в его заблудившемся сентябрьском письме: неудовлетворенный жизнью, которую ведет, устав от личного одиночества и от интеллектуальной изоляции, он мечтает о стабильности, покое, каждодневном сосуществовании в браке. Любовь его к Симоне де Бовуар никоим образом не меркнет, никогда он не знал и не узнает подобной любви, он это прекрасно понимает, но…
Здесь я цитирую страницы 183 и 184 из «Силы вещей» (издание 1963 года, «Галлимар», «Фолио», стр. 232–234), которые частично приводят текст его писем:
«Каждую неделю я находила в своем почтовом ящике конверт с чикагским штемпелем; теперь я знаю, почему в Алжире мне так редко случалось получить весточку от Олгрена: вместо того, чтобы писать в Тенес, он написал в Тунис. Письмо к нему вернулось, он послал его снова. Мне повезло, что оно затерялось, ибо в тот момент оно бы очень меня огорчило. Выступая на митингах в поддержку Уоллеса, он влюбился в некую молодую женщину, — писал он мне; она собиралась разводиться, и он подумывал, не жениться ли на ней; она проходила курс психоанализа и до окончания лечения не хотела начинать никаких любовных историй; когда в декабре письмо до меня дошло, они почти не виделись. Но он уточнял: „Я не стал бы иметь с этой женщиной никаких дел, в моих глазах она не представляет собой ничего особенного. Но что не меняется, так это мое желание стать однажды обладателем того, что воплощала она собой на протяжении трех-четырех недель: постоянное место обитания, где я мог бы жить с принадлежащей мне женщиной и даже с принадлежащим мне ребенком. Нет ничего необычайного в подобном желании, оно, напротив, даже слишком банально, но не для меня, поскольку ничего подобного у меня никогда не было. Возможно все дело в том, что мне скоро сорок. Вы — другое дело. У Вас есть Сартр, а также свой образ жизни: люди вокруг, живой интерес, который Вы находите в идеях. Вы погружены во французскую культурную жизнь и каждый день получаете удовлетворение от своей работы и жизни. В то время как Чикаго так же далек от всего, как Юксмала. Я веду бесплодное существование, сосредоточенное исключительно на мне самом, и никак не могу к этому привыкнуть. Я прикован к этому месту, потому что, как уже говорил и как Вы сами поняли, моя работа состоит в том, чтобы писать об этом городе, и делать это я могу только здесь. Бесполезно возвращаться ко всему этому. Но в результате у меня не остается почти никого, с кем бы я мог просто поговорить. Другими словами, я попал в собственную западню. Не отдавая себе полностью в этом отчета, я выбрал жизнь, более всего подходящую к литературе такого рода, которой я способен заниматься. Люди, посвятившие себя политике, интеллектуалы мне скучны, кажутся далекими от жизни; те люди, с которыми я связан сегодня, представляются мне более естественными: проститутки, воры, наркоманы и т. д. Между тем, им в жертву приношу я собственную жизнь. Эта история помогла мне лучше понять, что происходит между Вами и мной; в прошлом году я побоялся бы нарушить Вам верность, чтобы чего-то не испортить в наших от — ношениях. Теперь же знаю, что это глупо, потому что никакого тепла не излучают руки, когда они по другую сторону океана, а жизнь слишком коротка и холодна, чтобы столько месяцев отказываться от какого бы то ни была тепла“».
