Ваша Симона

Милый, милый мой. Как много думала я о Вас в Марселе! Чудесный город, в который я снова влюблена. Хотелось бы подольше побыть здесь с Вами. В среду утром вернулись самолетом из Алжира, три часа синевы — синее небо и синее море. Марсель для меня исполнен значительности. Вы знаете, что здесь я целый год преподавала, впервые покинув Париж, родителей, друзей и Сартра, которого к тому времени знала всего два года. Конечно, было одиноко, но я была в восторге от солнца, от города, от вылазок в окрестные горы два раза в неделю, — я ходила по ним часами. Именно здесь я научилась жить собственными силами, самостоятельно зарабатывать себе на жизнь и ни от кого нив чем не зависеть. Позже, во время оккупации, поездка в Марсель, свободный город, была настоящим приключением: «линию», то есть границу между свободной и оккупированной зоной, пересекали ночью, пешком или на велосипеде, пугаясь и одновременно гордясь нарушением запрета. Я приезжала сюда довольно часто: американские фильмы, французские газеты казались признаками райской жизни. Во время своего последнего визита я была так бедна, что могла себе позволить только хлеб, намазанный отвратительной горчицей с чесноком, и мороженое — подкрашенную водичку, без каких бы то ни было признаков сливок. Нигде нельзя было найти никакой пищи, разве что за бешеные деньги. Все лавочки стояли пустыми. Ну а сегодня на рынках — изобилие: огромные магазины битком набиты разнообразными съестными припасами, открыты симпатичные рестораны, бары, террасы! Старый город, который я особенно любила, разрушен немцами. Как жаль, что уже нет этих переулочков с проститутками, харчевен, пиццерий, маленького рынка и вообще всего этого старинного квартала. Но Марсель стоит. Целый день я бродила по городу и вспоминала, разрывая себе сердце. Я бы хотела остаться здесь, однако мать Сартра так настойчиво просила меня провести несколько дней на ее вилле в Ницце, что я должна была подчиниться. Вилла находится в дурацком мещанском пригороде, лишенном жизни. Я это место терпеть не могу. Зато наконец-то работаю в моей страшненькой, хотя и удобной комнате. Женщина она славная при всей своей чудовищной буржуазности, от которой, впрочем, она открещивается. Видимся мы с ней только за столом, и все равно я с трудом ее переношу.

Были бы Вы действительно любезным человеком, так прислали бы мне пузырек специальных паркеровских чернил (№ 51), знаете такие?

О, какую же размеренную жизнь я веду, даже более размеренную, чем в логовище на Вабансии. О, эта смертельно комфортабельная и тихая вилла. Я здесь зачахну, если еще задержусь! У бедняги Сартра — воспаление печени и печеночные колики, болезненные, но не опасные. Два дня он должен был лежать не вставая, а я оставалась наедине с его матерью час в день во время еды. Если бы не это, так и не вылезала бы из своей комнаты, где сплю, читаю, перечитываю, снова сплю, пишу. На книжной этажерке — исключительно труды, посвященные курам, кроликам, цветной капусте… и в виде исключения — Тербер «Оставьте в покое ваше животное». Местами очень смешная книжка, сборник юморесок, первоначально опубликованных в «Нью-йоркер». Три дня назад я все же спустилась в город выпить виски и встретилась на почте со старым Андре Жидом. Вы его знаете? Французский писатель, получивший в прошлом году Нобелевскую премию. В Соединенных Штатах опубликован его «Дневник», длинный и скучный, особенно для американцев, которые понятия не имеют, что это за французы и французские дела, про которые он пишет. Некогда первое лицо в нашей литературе, он очень умен, иногда также и забавен, и, кроме того, известен как борец за свободу гомосексуализма. Теперь очень стар, носит очки и бесформенную шляпу и рассмешил меня тем, что, всячески выказывая мне свои дружественные чувства, он страшно терзался беспокойством, как бы наша встреча не продлилась больше трех минут. Он устает, старость.

Сценарист и автор диалогов в «Детях райка», которых Вы так раскритиковали, — известный и симпатичный поэт, вся жизнь которого прошла между «Флорой» и «Де Маго», — сейчас, если верить газетам, при смерти^{186}. Нечаянно выпал из окна, болтал с друзьями и, показывая кого-то, отступил к открытому настежь окну и оп! Попытался зацепиться за неоновую вывеску, но буквы не выдержали, и он проломил себе череп. Ужас. В газетах печатают всякую чепуху о нашем с Сартром пребывании в Алжире, удивлены, что мы ездили на трамвае, в общественном транспорте, удивлены, что я не браню гостиницы вместе с их едой и номерами. Бог мой, за кого же принимают они писателей? Тоскую по Вам ужасно, что же еще можно сказать? Вспоминаю, как я слушала Джесси Джеймса, лежа в Ваших объятиях и рыдая, потому что заранее знала, что однажды вспомню это мгновение в слезах и тоске по Вам. И думаю, что тоска эта — не только по Вам, но и по мне самой, тогдашней, по Чикаго, где мы жили, по внезапной грозе и по счастливому биению моего сердца. Я нынче хандрю. В умирающей или даже уже мертвой Ницце можно снять квартиру, любую, какую хочешь, такого больше нет нигде во Франции. Давно умерли старые богатые англичане, которые сюда приезжали, а живые англичане разорились. Большие отели закрыты, вдоль пустынных улиц выстроились потрепанные виллы. Было время, я ходила пешком и с наслаждением ездила на велосипеде по восхитительным горам здесь, на окраине. А потом, усталая и грязная, возвращалась в элегантную часть города. А сейчас сама чувствую себя старой дамой, которую тошнит от детективов и раздражает собственная книга. В Париже мне будет получше, хотя все там скверно. Во Франции вообще скверно. Кто прав, кто виноват? В нынешнем ужасном мире можно быть только виноватым. Я говорю о забастовке шахтеров. Само собой разумеется, что им должны больше платить, но их политическая забастовка погубит французский уголь, что никому не на пользу. Я не сторонница плана Маршалла^{187}, хотя без него Франции не выжить.

Надеюсь, что письмо будет ждать меня в Париже. Завтра лечу туда самолетом, надеюсь, не разобьюсь. Вы читали об ужасной катастрофе вчера в Шотландии? Иногда я думаю, что Вы подарили мне последние счастливые моменты моей жизни, иногда — что я была слишком счастлива с Вами и никогда больше не узнаю настоящего счастья. И тем лучше, если я ошибаюсь. Вам ведь известно, как я Вас люблю?

                            Ваша Симона

Дорогой мой, милый, милый. Ну вот, я не разбилась. Прибыла в Париж вчера вечером после одного из самых прекрасных полетов; из Ниццы мы полетели прямо по направлению к высоким Альпам, час летели над ними, так что виден был снег на одиноких вершинах совсем близко под нами, было немножко страшно, и все равно чудесно, лучше даже, чем полет над горными цепями Мексики. Осенний Париж, слегка печальный, но теплый, — приятен. На моей новой квартире прилежно ожидало меня Ваше письмо. Да, мой милый, я знаю, что говорю: я живу в доме 11 на улице Бюшри. А Вы вообразили себе, что знаете французский и способны меня ему научить? Эта очень старая улочка в Латинском квартале не имеет никакого отношения к убийству невинных животных, и там нет ни единого мясника^{188}. Да, отныне это мой постоянный адрес. Я счастлива, что он у меня наконец появился. Здесь я буду получать Ваши письма и однажды заполучу и Вас самого, так как в мои планы входит законное поселение здесь сегодня, во второй половине дня, после того, как в первой я соберу все свои пожитки.

Только что в «Де Маго», откуда я Вам пишу, заходил Ваш издатель. С переводчиком все в порядке, от Вас ждут нового, сокращенного варианта. Как только появится оттиск (сойдет и корректура), пришлите мне экземпляр самолетом как можно быстрее. И не забудьте, потому что сообщить о получении одеяла Вы все-таки забыли (ладно, это я нарочно Вас дразню, письмо скорей всего потерялось).