Вчера разразилась ужасающая гроза, еще страшнее, чем тогда в Гватемале. Мы возвращались в автобусе с побережья, за пятнадцать минут движение было полностью парализовано, дорогу затопило, из грузовиков образовалась пробка. Политические события совсем не радуют. Видели, с какой услужливостью США хотят нам «помочь» организовать армию, способную разбить СССР? Слишком хотят. Скажите им, что они перестарались и мы их усилий не оценили. Мысль, что французы должны принять участие в войне, довольно странная. Сталина ненавидят в такой же степени, как и Уолл-стрит, как же поступить? От всего этого дурно пахнет, Вам не кажется? Хотелось бы мне сбежать в Мехико или в Чичикастенанго. И когда мы услышим свист атомной бомбы над нами, мы просто укроемся простынкой с головой!

Буду пытаться работать, только сегодня мне не по себе. Я говорила Вам, что иногда я просто теряю дыхание от того, что происходит в мире, от моей собственной жизни — впору хоть в окошко бросаться. Может, я устала от непомерного труда, теперь мне хотелось бы заняться чем-нибудь другим. Начинаю подумывать о романе. Думаю, что новый роман принес бы мне счастье, кое-какие мысли уже копошатся у меня в голове. Но вначале надо закончить с этой книгой, на что потребуется еще несколько месяцев.

Работайте хорошенько, будьте счастливы, пишите мне. Простите за это глупое письмо, пишу Вам о своих чувствах, потому что Вы не только желанный мой возлюбленный, вы и друг. Нельсон, дорогой мой, как же я Вас люблю.

                            Ваша Симона

Скверный муж. Да, Вы вели себя глупо, так же глупо, как в Сантьяго д’Атитлан. Я ведь до смерти перепугалась, пока не получила вчера Ваше письмо; Вам не дано почувствовать, что нужно или не нужно делать, а пора бы знать, что нужно доставлять мне удовольствие и всегда нужно делать то, о чем я Вас прошу. Был а бы я рядом с Вами, непременно и строго наказала бы Вас за глупость, такую бессердечную и скудоумную. Но поскольку отсюда мне до Вас никак не дотянуться, остается только простить Вас и просить больше так не делать. Пожалуйста, пишите мне до 20 октября в Ниццу, до востребования, а после 11-го — в Париж, на Рю де ля Бюшри, 11. Это мой новый адрес. Не перепутайте все в Вашей неумной голове. Сообщите также, получили или нет «Т.М.» и одеяло. Милый, Вы действительно в восьмимесячном возрасте упали и ударились головкой? Этим можно многое объяснить.

Алжирское путешествие заканчивается. Бост уже уплыл на пароходе, а мы с Сартром на следующей неделе летим самолетом. Сценарий наконец закончен, и я рада, что от него отделалась. Может получиться хороший фильм, хотя будет ли вообще этот фильм? И будет ли он хорошим? С этим чертовым кинематографом никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Главное, что я снова могу посвятить себя своей книге и снова неустанно объяснять, что за странные существа эти женщины. Мужчины, конечно, странны не менее, да не о них решилась я написать. Желание мое засесть за роман укрепляется, мысли бродят в голове, однако пугает продолжительность и трудность этого предприятия. Пока что замысел мой туманен, расскажу Вам о нем попозже, через несколько месяцев.

Поездка на Юг сопряжена как будто очень уж с большими сложностями. Три года назад, когда я ездила одна на юг Алжира и Туниса, я влюбилась в пески и пальмовые рощи, и мне так хотелось снова туда вернуться. Теперь там еще слишком жарко, хорошие гостиницы закрыты, автобусы совсем, совсем допотопные. Можно доехать лишь до ближайшего оазиса, не дальше. Я смирилась, и прелесть места моего теперешнего пребывания возмещает эти тяготы: шелковое море, счастье видеть утром все тот же изумительный вид, погружение в голубое и розовое, ароматы Аравии с наступлением темноты. Так точно пахли сумерки на Миссисипи в то благословенное время, когда одна Ваша улыбка делала меня счастливой. Весь день работаю или читаю, не выходя из номера. Ем на террасе, и жизнь у меня такая же спокойная, как и у Вас. Я жажду спокойной жизни и надеюсь в Париже ни с кем не видеться и засесть в своей берлоге, как Вы сидите в Вашей; Вы пойдете играть в покер, я — пить виски, Вы приедете ко мне, а я к Вам, и в следующий раз, дорогой мой, Вы увидите, я стану такой же милой, такой же незаметной и послушной, как арабские жены (только они страшно болтливы, да будет Вам известно). Продолжаю читать «Тысячу и одну ночь», с удовольствием, несмотря на длинноты. А Вы читали? Когда читаешь все эти истории с купцами, ворами и путешествиями, находясь в Алжире, они представляются истинными.

До свидания, милый. На Юг я поведу Вас глубинами сердца моего. Любить буду под пальмами, среди верблюдов: мало кого из мужчин любили в столь разнообразных местах. Можно считать, что провинциалу повезло, правда же? Но лучшее место в мире, в котором мне хотелось бы Вас любить, это Ваши руки, Нельсон. А губы у Вас такие горячие и такие нежные, любовь моя.

                            Ваша Симона

Дорогой мой. Как обычно, сижу у окна. Вижу пальмы, громаду песка — целое море, — суровый белый город. Верблюды, ослики приходят пить мутную речную воду, арабские женщины, как раз того Типа, который Вам нравится, скользят вдоль стен, завернутые в белые, голубые или бледно-розовые покрывала. Я возвышаюсь над городом и пустыней, над домами, такими низенькими, что второй этаж здесь вроде Эмпайр Стейт Билдинг. Отсюда начинается Сахара. Директор гостиницы в Алжире попросил директора гостиницы в Бу-Сааде предоставить нам номера, хотя заведение еще закрыто. Живу по-королевски. Мы единственные жильцы в этом очаровательном доме, окруженном садами, террасами и небольшими водоемами. Французов здесь мало, место чисто арабское. А какие ночи! Растянувшись на циновках, мужчины попивают черный кофе или чай с мятой, играют в карты или домино под звуки восточной музыки. Так как женщины заперты в домах, на улицах можно встретить лишь девочек. Эти одеты, как взрослые женщины, и так же, очень по-женски разговаривают и двигаются. Можно подумать, что они пигмеи; некоторым из них даже красят их детские щеки и губы. Женщины, прекрасные представительницы племен Улед-Наиля, предстают перед тобой лишь в виде затянутых в ткань силуэтов или на специальной улице. Вы бы их оценили! Надо Вам объяснить, в чем дело: в одном из племен есть обычай, согласно которому девушки должны проституцией заработать деньги, необходимые для замужества. В течение пяти-шести лет они ничем не отличаются от вульгарных потаскушек, затем, собрав нужную сумму, они покупают себе мужа и на всю оставшуюся жизнь становятся обычными арабскими женами, живущими взаперти, почти не выходящими из дома, никогда не открывающими лица, отрезанными от мужчин. Пока они занимаются проституцией, они чудо как хороши, изысканно одеты. Разряженные в пух и прах, в шелках и серебре, они стоят на пороге или танцуют. Бордели здесь очаровательны исходящей из них музыкой. Французам разрешают встречаться с ними только в отдельной комнате. Как хотелось мне смешаться с арабской публикой, ноя воздержалась, так как это запрещено. Мне нравится бродить ночью по их улице и угадывать желание на лицах самцов, в улыбках женщин, в характерных запахах мяты, ладана и масла. После чего я возвращаюсь работать, всегда работать, писать свою книгу, уже мечтая о следующей. Я люблю такого рода мечты, а Вы нет? Позднее, когда надо будет переходить от мечты к делу, становится сложнее, вначале же существует лишь радость игры. Я собираюсь продвинуться еще дальше на юг, частично захватив и пустыню, и перспектива эта меня радует. Уж если я столько путешествую, значит, Париж мне больше не мил, и в определенном смысле это не очень весело. А раньше я так любила этот город, как Вы — Чикаго. Теперь же предпочитаю жить подальше.

Да! Совсем забыла поругать Вас: не присылайте больше этих уродливых марок для слепых, посылайте либо хорошенькие картиночки, либо вообще ничего не надо. Вы что, думали, я не замечу Вашей скверной проделки? Ладно, прощаю Вас и на этот раз, никак не могу помешать себе Вас любить. Вот Вам, мой милый, любовь, совсем свежая, только что из Аравии, целая охапка свежей любви.