Рынок здесь — просто чудо. Конечно, ни по красоте, ни по причудливости с рынком в Чичикастенго не сравним, но интересен именно по противоположности. Ни единой женщины, например. Индейские женщины могут считать, что им крупно повезло, в отличие от несчастных созданий, которыми оказались женщины арабские: они практически никогда не покидают внутренних комнат своих жилищ. На рынке только мужчины, в своих грязных белых или серых одеждах, с красными фесками на головах. Зато здесь можно увидеть множество верблюдов, лошадей и маленьких осликов, которые Вам так нравятся. С самого раннего утра в комнате моей, нависающей над дорогой, пахло ослами и пылью; Вы можете себе представить интенсивность подобных запахов на самом рынке. Некоторые приезжают на рынок из отдаленных селений — в двух днях пути, везут зерно и ячмень; режут быков, коз и ягнят, земля усеяна костями и обильно полита кровью. Зерно, мясо, фрукты, овощи — конечно, не такое живописное зрелище, как индейские товары, но тоже впечатляющее, потому что в этой нищете зерно и пища равнозначны жизни и смерти. Автобус, в который мы сели после обеда, миль двадцать ехал рядом с вереницами мулов и верблюдов. Нагруженные пустыми корзинами, они медленно возвращались с рынка в свои отдаленные деревни. Это было потрясающе.

В Кабилии на крохотной гористой территории живет 1 500 000 жителей. Плотность населения на квадратный метр такая же, как в Бельгии, самой густонаселенной из европейских стран. На первый взгляд, страна кажется опустошенной, заброшенной, убогой, враждебной человеку и очень бедной. Тем не менее вершины гор, как орлиными гнездами, усеяны бесчисленными деревушками. В некоторых из них я побывала — нелегкое испытание. Грязь чудовищная! Улицы такие узкие, что с трудом протискиваешься. Мужчин нет (они в отхожем промысле, большей частью во Франции). Грязнущие дети, старухи. Иногда вдруг молодая и хорошенькая женщина глянет из-за двери и тотчас же дверь захлопнет. Они не имеют права ходить даже друг к другу в гости. Единственный счастливый момент в течение целого дня — поход по воду, причем источник может находиться в полукилометре от деревни, в долине. Французы думали, что они сделали доброе дело, построив в деревне фонтан, однако женщины пришли в ярость и немедленно фонтан разрушили: он лишал их единственной радости. Видите, женщину, оказывается, можно угнетать не только с помощью кукурузных лепешек, бывает и похуже.

А что самое ужасное, так это иметь глупость влюбиться в такого злого человека, что он даже на телеграмму не отвечает. Боже, как же я должна Вас ненавидеть.

И вот уже с гор мы спустились на побережье и оказались в Бужи. Собираюсь получить здесь максимум удовольствия, теперь, когда я больше не волнуюсь, это возможно. Посылаю Вам «Тан модерн» на случай, если Вам еще не послали номер от Галлимара, как я просила. Ваша маленькая заметка о Бромфилде так и не вышла: должно быть, Мерло-Понти счел, что история с Бромфилдом французам не очень интересна, тем более в плохом переводе «Звонить Норт сайд 777»^{184}, фильм, в котором показан Ваш польский квартал, в Париже только что вышел, помчусь на нею, как только приеду. Спасибо за фотографии, они очень, очень хорошие, особенно мне нравится та, где мы вместе. Пожалуйста, не умирайте, милый мой. Мне необходимо Вас снова увидеть и снова расцеловать. Спасибо также за длинное письмо, и от имени всех экзистенциалистов спасибо, что заступились за нас лишний раз. Пишите в гостиницу Сен-Жорж (Алжир); теперь, когда я перестала трястись, буду писать аккуратно. Не думайте, что я шучу, столь долгое молчание действительно меня обеспокоило. И теперь мне радостно снова думать о Вас с ощущением счастья и с надеждой. У Вас на фотографии очень славное лицо! Оставьте его и для жизни, а мне оставьте кусочек Вашего сердца. Мне это необходимо, и я заслужила. Люблю, люблю, люблю Вас, муж мой, и с жадностью обнимаю.

                            Ваша Симона.

Как Вам матч Сердан — Зейл? Не очень понимаю, как в точности воспринимается Ваше новое название^{185} на американский слух, не могу судить. Хорошая у Вас жизнь — спи себе, работай да играй в покер.

Муж мой, Нельсон. Мне нравятся Ваши фотографии. Когда в Новом Орлеане мы проявили Ваши первые снимки, нам и в голову не могло прийти, что Вы так наловчитесь. Храм воинов действительно впечатляет. А как мило Вы улыбаетесь на нашей большой фотографии, так и хочется еще раз почувствовать эту пронзающую сердце улыбку! Какое счастье не волноваться больше по Вашему поводу!

Я нахожусь в прекрасной гостинице на берегу моря. Два дня назад приехал Бост, чтобы помочь нам с Сартром в работе над сценарием. Он — мастер диалогов, а во Франции (думаю, что и в Голливуде тоже) в создании картины принимают участие множество людей одновременно. Лично я не очень это люблю и предпочитаю делать в одиночку то, что считаю нужным, беря на себя всю ответственность за сделанное. Но что бы я об этом ни думала, совместные с Сартром и Бостом поиски и обсуждения часто меня развлекают и всегда мне интересны. Однако никто и ни в чем не берет на себя при этом права окончательного решения. Потом это сделают другие, которых немало, — продюсеры и пр., причем таким образом, что тебе покажется, будто ничего из придуманного тобой не осталось. Я Вам уже говорила, что соглашаюсь на совместный труд лишь по дружбе и ради денег, но не ради удовольствия.

Гостиница у нас приятная, пусто, работают исключительно на нас. Я каждый день плаваю; в продолжение долгих четырех часов утреннего труда я смотрю на голубую воду, грядущую свою компенсацию. Мне не терпится в нее погрузиться, и я горда своей стойкостью. А Вы уже прочли нынешний бестселлер Камю — «Чуму»? Я не вполне понимаю причины ее успеха в США. Лично я предпочитаю «Постороннего», и мне интересно было бы узнать, что Вы думаете о «Чуме». Перечитала восхитительный роман (боже, я едва осмеливаюсь продолжать писать после подобных книг), «Войну и мир» Толстого. В детстве я очень его любила, далеко не все в нем понимая, а сегодня в восторге от всего — какое искусство изложения, какая живость персонажей, причем все так просто. Как будто и мастерства никакого нет, а значит, это и есть подлинное искусство.

Был прекрасный вечер. Обнаружив в гостинице виски, мы тотчас за ним устремились. С самого Парижа, в течение трех недель — ни капли виски, и тут уж мы взяли реванш. Сартр проявил легкие симптомы опьянения. Месяц светил так ярко, что в полночь я купалась, в полном одиночестве и совершенно счастливая и этим лунным светом, и соленой водой, и виски в моих венах, и любовью к Вам в сердце. И счастье это не улетучилось. Я наслаждалась, засыпая под звуки прибоя, и открываю глаза на сверкающую голубизну, чувствуя, как весь день пахнет солью. Как жаль, что нельзя остаться здесь подольше, но ведь хочется увидеть и пустыню. По ней я тоскую вот уже три года, с тех самых пор, как открыла ее для себя. Ну а потом, к середине октября пора и домой возвращаться. Так что через пару дней мы в Алжире. Там надеюсь получить новое письмо.

До свидания. Иду в деревню, на почту, исключительно по зову любви, потому что, знаете ли, куда удобней было бы остаться на террасе и грезить. Затем буду работать до самого ужина. Все, что мне нравится — солнечное тепло и лунный свет, — нравится в сочетании с Вами, в преломлении через мою любовь к Вам. До свидания, мой нежный муж, мой самый дорогой друг, возлюбленный мой, Нельсон.

                            Ваша Симона

Милый, милый. Вот я и снова в Алжире, под окном расстилается огромный сад из пальмовых деревьев, я вижу множество розовых и лиловых цветов, дома, сосны, а за ними — корабли и море, бледно-голубое. Ветер тихо шелестит в пальмах. Я чувствовала бы себя лучше, если бы держала в руках Ваши желтенькие листочки. Теперь, когда письма Ваши приходят так нерегулярно, я понимаю, насколько завишу от Вас. Конечно, я попытаюсь не слишком уж беспокоиться, и все же это тревожно. На мою телеграмму Вы не ответили ни телеграммой, ни письмом. Это на Вас не похоже. Ладно, потерплю, прежде чем сходить с ума и надоедать Вам со второй телеграммой.