Ах, чуть не забыла рассказать Вам один случай. Несколько лет назад в Тунисе меня чуть не изнасиловал один отвратительный старый араб. Почти то же самое вполне могло произойти и вчера; когда мы с Сартром часов в 11 вечера сидели в бистро в Блиде. В открытую дверь я заметила араба, который сидел на тротуаре и мне улыбался; штаны его были расстегнуты, и он спокойно и медленно играл со своей длинной и розовой штуковиной. Улица была освещена, мимо шли люди, некоторые останавливались и смотрели на него, а он продолжал, упорно и неистово. Кафе вскоре закрылось, мы ушли. И я не знаю, чем все это кончилось. Опасная для женщин страна.

До свидания, муж мой. Когда я думаю о Вас с такой страстью, это приносит мне одновременно и счастье, и муку. Наверное, следовало бы покончить с мучениями и заняться исключительно устройством своего счастья. Увы, это невозможно, и приходится смириться. Крепко Вас целую, улыбаясь сквозь слезы. Зачем, зачем Вы так очаровательны?

                            Ваша Симона

Обожаемый муж. Хотела написать Вам вчера, но захворала, и совершенно не романтическим образом. Отношу это за счет алжирских вин или за счет собственной моей ненасытности. Виски здесь нет, так что же делать, если есть столько хорошего вина? Короче говоря, прошедшей ночью я проснулась от страшного расстройства желудка. Пожалуйста, не воспринимайте этот факт с чувством собственного превосходства и не думайте, что я съела вперемешку потрясающие пирожки с анчоусами и мороженым. Дело не в этом. Просто для больного желудка здесь нет подходящей пиши. В лесах и на пляже вообще купить нечего, и, значит, Ваши предположения абсолютно несправедливы, и вообще, умолкните!

Несмотря на свое состояние, я поехала кататься в такси в сосновых лесах над морем. Однако кончилось это тем, что через три часа я рухнула в кровать, потеряв всякую способность есть, работать и даже ходить. Рассердившись на себя за это, я немного почитала и очень долго спала. Теперь со мной все в порядке. Как поживаете, мой Нельсон? На прошлой неделе писем не было. В четверг съезжу в Алжир на почту до востребования. Сейчас ночь: звезды, луна, деревья колышутся от ветра, море шумит. Какой покой после этих ужасных женщин и детей в Шреа.

Во вчерашнем горном отеле обезьяны и другие животные живут на свободе. Одна обезьяна очень меня напугала: быстро и нахально она утащила все гренки, поданные мне на завтрак. Другие обезьяны, совсем крохотные, забрались мне на плечи, цеплялись за блузку и, как бешеные, дрались между собой. Нахожусь я сейчас на месте древнего римского города^{182}, побережье. По пустынному пляжу разбросаны бунгало. Я вытащила стол на маленькую террасу (porch, как Вы бы сказали), чтобы поработать, выпила стаканчик, славно искупалась (а Вы все мне говорили: не искупалась, а поплавала). Вспомнила, какой же Вы были страшненький на озере Пончартрейн^{183}, с мокрыми волосами сосульками и пробором посредине… о-о-ох и страшненький! Но потом снова похорошели. А гнусный живот, который выталкивал Вас из воды? Приплюснулся немножко? И Вы снова тот Аполлон, которого я знала?

Жизнь самая что ни на есть мирная: работа и природа, а я люблю и то, и другое. Алжир Вам бы понравился, правда, арабы раздражали бы. Даже больше, чем индейцы. Бедные, унылые, больные, некрасивые, погрязшие в вечной болтовне. Не говоря уже о французских солдатах и офицерах, которые не намного лучше. Вы ведь никогда не видели колонии. Вот возмутились бы. Это просто беда. Все здесь неприятно — и хозяева, и рабы. Но пейзажи хороши, погода великолепная, никто не знает нас, и мы никого не знаем. Идеально, чтобы подышать и завершить работу.

Я больше не плачу, разве что несколько слезинок. Пытаюсь думать о Вас без печали, и иногда мне это удается. С нетерпением жду Ваших писем, без них, и особенно без Вас, мне одиноко. Продолжаю любить Вас до безумия, как последняя дурочка.

                            Ваша Симона

В воскресенье 19 сентября Олгрен отвечает на это письмо, но Симона де Бовуар получит его ответ с большим опозданием, поскольку он заблудился где-то в Тунисе. Олгрен сообщает, что после того, как он долго и упорно вкалывал, чтобы отправить своему агенту новую версию романа, он решил устроить себе уик-энд с оргией: напитки, хождение из бара в бар, скандалы — как будто ничего особенного. Однако кое-что все же есть: в какой-то момент он почувствовал себя одиноким, ему захотелось женского общества. Искушению не поддался, хотя и прежде, неким вечером был на грани того, чтобы провести ночь с подружкой. Кстати, он и сейчас этого хочет и заявляет, что глубоко неудовлетворен своей бесплодной, унылой, безрадостной жизнью. То был стресс, который довольно быстро кончился, но эпизод глубоко встревожил Симону де Бовуар, которая снова будет с тоской себя вопрошать о законности и смысле их «трансатлантической любви»(см. ее письма от 17 ноября и 3 декабря).

Нельсон, любимый. Никогда Ваши письма меня не повергали в тоску. Поэтому, не найдя ничего на почте, я была просто потрясена. Первой мыслью было, что Вы со мной порвали; потом, поразмыслив, я решила, что Вы не могли бы сделать это так по-дурацки. А вдруг Вы умерли или больны? Я пыталась сохранить спокойствие и поверить в то, что ничего серьезного не случилось, однако мне было не по себе, и писать в пустоту тоже не хотелось. Разумеется, я вела себя неразумно, Вашей вины тут нет, но я прожила несколько неприятных дней, с неясным страхом в сердце.

А между тем, дни эти могли бы оказаться просто прекрасными. Я вернулась в Алжир по берегу моря. Провела там два дня. Я не писала Вам, какой невероятной величины здесь банковские ассигнации? Похоже на «большие деньги» у фокусников. Вы были бы очарованы. Не знаю, почему в бедных странах деньги делают очень большого размера.

О, дорогой мой! Наконец-то Ваши письма и фотографии. Я так счастлива. Особенно учитывая испытанные волнения. В понедельник я убеждала себя, что меня бы успокоила Ваша телеграмма. Но нет и телеграммы, а отсутствие всего — писем, телеграммы — я могла объяснить только тем, что с Вами что-то случилось. Я перестала спать, работать, есть, в течение трех дней я пребывала в смертельном страхе. Пожалуйста, сделайте для меня вот что: дайте мне имя и адрес кого-нибудь — Вашей матери, или Конроя, или Жандарма, а им тоже дайте мой адрес и имя, чтобы я могла узнать, не случилось ли чего с Вами. Вы сделаете? Возможно, Вам неизвестно, что это такое — ходить по два раза в день на почту, звонить в гостиницу в надежде на телеграмму, — и нигде ничего. Наверное, большой конверт с фотографиями весил слишком много, плюс забастовка во французской авиации и плохая доставка почты в Алжире. Ладно, сейчас уже можно и посмеяться, но это был кошмар.

Случились со мной и другие несчастья. Я Вам расскажу, чтобы Вас рассмешить. Из Алжира мы переехали в очень красивую деревню в горах Кабилии: уютная комната с большим красным балконом и прекрасный вид с балкона. В последнее утро, когда в 8 часов я уселась за работу, я сначала заметила, что нет моих сигарет. Я начала работать, но вдруг заметила и другое: кого-то вырвало на моем балконе; я проверила сумку: деньги исчезли (не очень много), чемодан: исчезли и вещи — голубые бархатные брюки и два свитера, в том числе маленький черный, который Вам так нравился. Я расстроилась и растерялась. Мне бы никак не хотелось заявлять на воришку в полицию. В результате я сообщила только, что кого-то рвало у меня на балконе, и ничего о кражах. Было это накануне большого базара, и директор отеля, страшно расстроенный, заподозрил мясника из одной дальней деревни, который провел ночь в двухкомнатном номере и унес с собой ключ от моей комнаты. Его не задержали, и, значит, прощай, мои вещички! Ладно, куплю новый черный свитерок.