Сегодня после обеда посмотрела «Перекресток смерти» с Виктором Мейчером, по-моему, это настоящий шедевр, лучшая голливудская картина, от начала до конца смотрела на одном дыхании. Видели? Постарайтесь посмотреть его любой ценой. В кино я пошла, потому что больше ни на что не было сил. По-прежнему не сплю, глотаю таблетки, из-за них сплю еще хуже, а в последние дни ложилась не раньше четырех часов утра, так что теперь я просто вне игры. Сейчас 17 часов, попытаюсь поспать часик, а потом пойду с сестрой ужинать. Знаю, что веду дурацкий образ жизни, но скоро это прекратится. В Алжире или на каком-нибудь тихом пляже мы с Сартром начнем работать над фильмом (тем самым, над которым мы должны были начать работать месяц тому назад), а собственную книгу я перестану так гнать и посплю побольше. В воскресенье вечером Джакометти, его подружка, Сартр, Бост и я веселились на народном гулянии на площади Бастилии. Они залезали и на качели, и на другие аттракционы, а я — нет, так как не уверена в своем желудке. Посмотрели бы Вы на Джакометти, напуганного, но такого довольного и воодушевленного. Было весело от одного его вида.

Думаю, что упомянутая Вами пьеса «Служанки» и есть пьеса Жене. Да, она основана на старом уголовном деле. У Вас хорошая память, и мне приятно констатировать, что иногда Вы ко мне прислушиваетесь. Как же это получилось, что Вы вдруг наглотались детективов в таком количестве? А я сейчас как раз роскошествую с гватемальскими вышивками: заказала две блузки. Битых два часа я вынуждена была провести в обществе пяти суетящихся вокруг меня особ. У меня от них пухла голова, но хотелось хорошо выглядеть, я выбрала отличного портного, только какой тяжкий труд! Сказали, что ткань трудна в работе, но превосходна (помните, как Вы ловко сторговали синенькую в Кетцальтенанго?). Нельсон, так радостно было получить сегодня утром Ваше длинное и милое письмо. Вы — драгоценный муж мой, любимейший из молодых провинциалов, мой и только мой Нельсон. Да, Вы мой, потому что никто никогда не любил и не полюбит Вас так глубоко, горячо и беззаветно, как я.

                            Ваша Симона

94. Воскресенье, 29 августа 1948 г.

Бесконечно дорогой, мой и больше ничей Нельсон. В прошлый раз мне, полумертвой от усталости, удалось поспать. Потом я выпила два бурбона с одной приятельницей, очень милой женщиной (муж ее^{181} погиб на войне, после того как вышел из Компартии в момент подписания советско-германского пакта, за что на всю оставшуюся жизнь коммунисты нарекли его предателем, те коммунисты, которые были старыми его друзьями и с таким остервенением теперь его оклеветали), а после встретилась с моей сестрицей и ее мужем, которого я не выношу. Дорога в Марли (на машине полчаса от Парижа) была довольно приятной. На берегу Сены в баре-ресторане, устроенном на бывшей барже, мы пили сухой мартини. Я вообще люблю лодки, люблю на лодке пропустить стаканчик, особенно виски. Особенно на Миссисипи, если мой собутыльник — Вы. В конце концов и это было лучше, чем ничего. У них дома, в красивом старом особняке, обустроенном с хорошим вкусом, моя сестра приготовила вкусный ужин. Так как я была несколько не в себе, то слишком много говорила, что избавляло меня от необходимости слушать их. Дальше было тяжело, ох, тяжело! Сестра показала свои картины. Действительно плохие, бессмысленные, у нее совершенно нет никаких данных, чтобы стать хорошей художницей. Стало быть, бесполезно ей и говорить, что картины плохие, она только расстроится, а ведь дело безнадежное. Я несколько лет молчала, как рыба, и незачем было менять тактику сегодня. Между тем, один-два рисуночка — цветы, дом, стул — были чуть лучше огромных и претенциозных полотен. Муж ее и я попытались внушить ей мысль о необходимости продолжать в этом направлении — наблюдать жизнь, вместо того чтобы просто пачкать холст красками. Она рассердилась, стала плакать. Это было неприятно, потому что, в любом случае, тут ничего не поправить. Потом я вернулась в Париж, весь следующий день работала и в кои-то веки легла рано и без выпивки.

Была в своей новой квартире, она хороша. Не так, конечно, хороша, как на Вабансии, но, когда появится соответствующая мебель, занавески, одеяла, может стать вполне симпатичной. Имеется одна большая комната, очень веселенькая, вторая — крошечная, кухня-туалет; ванной комнаты нет. Зато из окна — прекрасный видна Нотр-Дам. Знаете, Нельсон, в сердце моем я посвятила это место Вам, это будет наше место. Я не жила здесь до того, как узнала Вас. Ни один мужчина, кроме Вас, не будет здесь спать, а Вы — будете непременно. Однажды в следующем году Вы придете, и это будет наш вид, наша кухня, где Вы будете готовить еду, наша кровать…

Однажды. Я буду ждать этого дня. Сколько раз я представляла себе, как еду за Вами в аэропорт, везу Вас в такси, обнимаю, замираю в Ваших объятьях. Однажды. Каждый день я думаю об этом дне.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Какое изумительное место для переписки! Мы живем на высоком холме, в 40 милях от Алжира. Отсюда мне открывается обширная долина, береги море; всюду деревушки, с гор сбегают голубые кедры. К сожалению, место изобилует женами и детьми. Мужья же остаются в Алжире и являются лишь на уик-энд, предоставляя дачную жизнь исключительно женщинам и младенцам. Какая унылая судьба уготована французской супруге из небогатых буржуа! С утра до вечера они бранят детей, дети плачут, пачкаются, матери их моют; когда же они не орут на детей, то вяжут, стирают, шьют, болтая при этом без умолку все о том же вязании, о стирке, о детских болезнях, о злой свекрови. Боже! Я даже и не представляла, до чего это ужасно. Не очень-то знакома с такими людьми. И, подумать, они ведь таким образом проводят свой отпуск! Лучшее время года! Какой идиотизм, это совместное проживание матерей с детьми. И детям ведь оно тоже не по душе, потому они и плачут, проказничают, и все в результате недовольны.

Два спокойных дня я провела в Алжире, ела кускус и лангустов, глядя на великолепное сине-зелено-лиловое море. Вам лангустов есть необязательно, а вот кускус — тут я уверена, что Вам бы понравилось. И вообще от Алжира Вы были бы в восторге. Потом на автобусе я отправилась в Блиду, якобы изумительный маленький город, что вовсе не так. Зато он расположен у подножья Атласских гор. Из окна здесь можно было наслаждаться самыми прекрасными закатами над долиной и над морем, вспыхивающими то розовым, то красным, красками, которые Вы сравнили бы с ароматами Аравии. Рано утром на такси переехали из Блиды в Шреа, местечко в горах, среди необозримых кедровых лесов. С большим трудом удалось найти довольно неудобную гостиницу, но с садом и террасой, откуда открывается прекрасный вид и где приятно работать. Это я и делаю по шесть-восемь часов в день, так что и со сценарием, и с книгой дело движется. Я обожаю писать на открытом воздухе, под солнцем, с видом на природу. Единственный и весьма существенный недостаток — женщины и дети, которые постоянно галдят поблизости от меня. Продолжайте писать на Алжир, ибо я скоро туда вернусь.

Однажды Вы сказали мне, милый, что Вам бы не хотелось, чтобы я когда-нибудь окончательно перестала плакать; так вот, после двухмесячной засухи я в Алжире немного поплакала. Потому что пленительной ночью, прекрасной до потери сознания, ночью, созданной для счастья, Вас не было со мной. В полночь я вышла побродить по саду и по безлюдным улицам и тихонько заплакала. Алжир сиял подо мной, надо мною — дивное небо, повсюду — аромат цветов и деревьев, проникающий прямо в сердце. Я была наполнена любовью к Вам. Мне так сильно хотелось увидеть Вас, сказать, как же я Вас люблю. Говорю Вам это теперь, да разве словами все скажешь.