В свое время я уже высказывала Вам свои суждения о «Диких пальмах», они почти совпадают с Вашими. Обескураженная вначале постоянным трагизмом его стиля при изложении фактов самых незначительных, отсутствием чувства юмора, напыщенностью, я постепенно попала под его власть. Я прониклась судьбой его персонажей, поверила в их любовь и теперь констатирую, что от некоторых кусков у меня осталось очень сильное впечатление, особенно от эротических сцен. Редко когда писателю удается заставить нас ощутить любовь плотскую, Фолкнер же умеет в нескольких словах, двумя-тремя намеками передать и возбуждение, и потрясенность. И раз уж мы проводим сегодня литературный вечер, вернемся к Кёстлеру. Согласна, «Слепящая тьма» — прекрасная книга. Я прочла ее залпом, за одну ночь, настолько она меня захватила. Но в чем я не уверена, так это в честности нарисованной им картины. Не о реальном положении вещей идет речь, а о том, каким оно могло бы быть. Корни его ошибки в том, что героя своего он наделяет сознанием не реального политического деятеля, а журналиста-индивидуалиста (своего двойника). Бухарин восстает против Сталина вовсе не потому, что якобы внезапно осознал значимость совести человеческой, значимость индивидуума, он восстает, потому что у него совершенно иной взгляд на политическую ситуацию в целом. Были такие же, как он, и все они боролись не по субъективным, а по объективным причинам. Эта книга вызвала во Франции безумные споры. Мерло-Понти написал большое эссе^{176}, где подверг ее критике, за что немедленно был объявлен сталинистом (что не соответствует истине), он опроверг своих хулителей, и в тесном мирке писателей-экзистенциалистов и коммунистов вновь поднялась настоящая буря. Это эссе Мерло-Понти опубликовано в том же номере «Политике», что и моя статья о Бразийяке. Если номеру Вас сохранился, напишите, что Вы об этом думаете. Ну и пришлось же Вам почитать разного за это время!

Какое счастье, что пришли наконец вещи из Гватемалы. Мне казалось, что вместе с ними навсегда потерялась какая-то часть меня самой. Сколько было радости, когда мы вместе покупали это дивное одеяло и занавеску. Пойду спать, очень устала, последние четыре недели работала, как бешеная, почти по восемь часов в сутки. Поскольку вечером я работать уже не в состоянии, приходится слишком много пить, см я при этом мало и выгляжу уже не так хорошо, как по возвращении в Париж. Возможно, я ни в чем не знаю меры — ни в работе, ни в путешествиях, ни в любви к Вам Меня уже не переделаешь, по мне, так лучше вообще не делать, чем делать с прохладцей. Никогда бы не сумела, например, любить Вас с прохладцей; но если вовсе отказаться от путешествий я бы сумела легко, то вовсе перестать Вас любить не смогу никогда. И ничего другого не остается, как идти спать, продолжая любить Вас на свой лад, тосковать о Вас на свой лад, и все это — без какой-либо умеренности.

С каждым днем ложусь все позднее, пью больше и просыпаюсь все менее отдохнувшей. Приходится принимать тонизирующие таблетки, чтобы работать полноценно. Что я и делаю в течение нескольких часов. Зато вечером, когда силы уже на исходе, выпиваю немножко, сонливость сразу проходит, и опять пошло-поехало! Вчера надолго задержалась с Мулуджи^{177} и его очаровательной женой. Я часто Вам о нем говорила. Наполовину бретонец, наполовину араб, он в 18 лет написал очень симпатичную книжку, а теперь пишет отличные картины — они бы Вам понравились, ничего общего с Фернаном, скорее в духе Ван Гога. Смотреть на него — одно удовольствие, настолько счастлив он своими занятиями. Они с женой (она тоже из мира кино) беспрерывно ссорились на почве правдивости и супружеской верности, обвиняя друг друга в ревности, упрекая в том, что каждый слишком уж пялится на девиц (или на юнцов), и упорно не соглашаясь с доводами собеседника. Очень тяжело было оставаться вежливой с обоими. Забавно, она возмущалась тем, что он говорит о женщинах так, словно вообще не принимает их всерьез. А он их и не принимает всерьез. Говорит, что с мужчинами интереснее и приятнее. И, следовательно, о них-то он и говорит. А ее как раз безумно привлекают мужчины, а вовсе не женщины, мужчины составляют средоточие всех ее интересов, так что взгляды ее мужа ей просто непонятны. Когда спор ведут люди, лишенные логики и при этом находящиеся во власти любовных страстей, это просто ужас. Они все время путаются, сами себя загоняют в угол, исчерпывая аргументы и снова кидаясь в бой, совершенно безнадежный. Это скучно, но по-своему обаятельно, поэтому я и слушала их так долго, не будучи вовсе заинтересованной предметом спора. Они действительно любят друг друга, это редкость, и плевать хотели, скучаю я при этом или нет.

Собираюсь заняться психоанализом^{178}. Вспоминаю и люблю Вас по-прежнему

                            Ваша Симона

Мой бесконечно дорогой. Знайте же, что я все еще Вас люблю, по крайней мере, достаточно для того, чтобы желать фотографий. Но, поскольку на следующей неделе я уезжаю в Алжир, дождитесь моей телеграммы, прежде чем их посылать. Спасибо за оттиск из «Нью-йоркер»^{179}. Может быть, он поможет издать книжку по-английски и таким образом сделать ее доступной для Вас. Однако, к удивлению моему, в статье не упоминается мой репортаж о «сексуальных повадках провинциального американского самца». А ведь по этому поводу мною как раз и накоплены самые интересные материалы. Означенные провинциальные американские самцы, как ни странно, обожают заниматься любовью, делают это ежедневно, иногда даже дважды вдень, как днем, так и ночью. Еще более странно то, что они упорно сохраняют иллюзии по поводу женщин, с которыми спят: те, будто бы, тоже обожают это занятие. И, следовательно, если женщина желает проявить свое дружеское расположение, она добровольно должна участвовать и в этой гадости. Что и говорить, нету этих типов ни стыда, ни совести, гуляют себе полуголыми в гостиничных холлах, иногда делают вид, что прикрывают живот полотенцем, но прекрасно устраиваются, чтобы не скрывать своей истинной сути. В интересах приличия я не смею входить в подробности того, что вытворяют они в постели, хотя смею утверждать, что это не имеет ничего общего с пристойным поведением. Все это описано мною, наряду с другими важными наблюдениями (особенности их поведения в каюте парохода, обращения с зеркалами, особенно с черными и круглыми), короче говоря, репортаж был документальный и деловой. Может быть, издатель подверг его цензуре, не поставив меня в известность? В таком случае, я опубликую его в виде специального, экстренного выпуска.

Дорогой мой, я очень рада, что из «Утро не настанет» сделали пьесу. Она Вам нравится? Я могу ее получить? Мы могли бы, возможно, использовать ее в Париже, где все рыщут в поисках хороших пьес. Как раз сейчас пьесу ищет Жене, чтобы сыграть ее вместе с его собственной. Но боюсь, что для этого случая Ваша окажется длинноватой. Сообщите мне и, если возможно, пошлите экземпляр. Исходя из описанного Вами странного способа^{180}, не добавить ли Вам туда же конвертики желтой бумаги? Никто и не заметит, если Вы поменяете местами начало и конец. Теперь расскажу Вам действительное происшествие. Неделю назад Сартр дал одной своей приятельнице почитать рукопись последнего романа. Прочитав пятьдесят страниц, она, удивленная столь оригинальной техникой письма, призналась, что не улавливает смысла. Сартр был озадачен, так как он использовал стиль самый что ни на есть классический. Потом его осенило: она читала в обратном порядке — от пятидесятой страницы к первой! Это чистая правда!