Письмо получилось беспредметное, все представляется мне ирреальным. Реальность же существует где-то позади, далеко, это наша любовь, наша жизнь. Чувствую горячую Вашу грудь возле своей, и даже представить не могу, что снова должна Вам писать.

Нельсон, любимый, Ваше письмо, которого я не ожидала так скоро, возвратило миру его реальность, я снова начинаю Вас ждать. Держу пари, что отныне ко мне вернется способность подниматься утром и работать. Многое мне понравилось в Вашем письме, можно даже сказать почти все, но какая жалость с этой посылкой из Гватемалы! Может быть, она пропала не окончательно? Ведь от Стефы до меня пакет шел целую вечность, и все же пришел. Мне так хочется, чтобы у Вас было одеяло и занавески. Здесь постоянно дождь, холод, пасмурно. Вчера в «Тан модерн» было собрание. Мы готовим специальный номер, посвященный испанским беженцам, а следующий — немецкий — обещает быть весьма интересным. «Провозвестник гнева» опубликован (в отрывках), теперь следует ждать возмущенного послания автора. Безумная новелла под названием «На бризоли слишком много соли» выйдет в сентябре. Впрочем, Сартр, который от нее без ума, считает название не слишком удачным. Есть ли у Вас что другое на уме?

Чтобы вернуться к моей работе, я прочла половину уже написанного про женщин. Неужели это я написала? Это как будто совершенно чужой текст; часть уже опубликована в «T. М.», и напечатанное как бы уже никакого отношения ко мне не имеет. Такое же, как у Вас, чувство ирреальности властвует надо мной. Прежнее мое «я» от меня ускользает. Знаю, что как-то выпутаюсь из этой ситуации, чтобы продолжить книгу, но доведу ли я ее до конца? Зачем Вам было так меня расстраивать, злой Вы человек?

До свидания, дорогой. Только что в «Де Маго» вошел Жене, мы с Сартром собираемся вместе с ним обедать. Остальное отложим до завтра. Пожалуйста, пишите следующее письмо в Алжир до востребования. До свидания, любовь моя, люблю Вас.

                            Ваша Симона

Нельсон, драгоценная моя любовь. Получила нежное, спокойное и любящее письмо. Многие мне говорили: «Какое у Вас сегодня счастливое лицо!» Да. Уже полночь, а я ни в одном глазу. Выпила каплю джина с грейпфрутовым соком (виски здесь нет) и перед сном хочу Вас поцеловать. Дорогой мой, от африканца, подарившего мне сумку из крокодиловой кожи, я получила в подарок также два больших одеяла, одно отдаю Вам, поскольку гватемальское пропало. Конечно, с тем не сравнить, но и это неплохое. Отошлю, как только смогу, хотя терпеть не могу паковать посылки.

Жене похвалил мой наряд, облик, последнюю книжку, а кончил тем, что занял у меня денег. У него — новый молодой любовник, новая пьеса в работе, сам же он абсолютно не меняется, как и большинство людей. Попрощалась с моей русской подругой, она поехала в деревню — отдыхать. У нее теперь новая беда: через два месяца она возобновляет свою роль в «Мухах» и уже сейчас не находит себе места. Бьюсь об заклад, что после первых же репетиций она сляжет и не сможет играть. Напрасно я пыталась ее убедить, что перед возвращением на сцену ей необходим, по крайней мере, год покоя. Она рвется в бой, ей не терпится узнать как можно раньше, ждет ли ее провал. Глупость, но никто не в силах на нее повлиять.

Ужинала вчера с ее мужем Бостом, молодым автором «Последнего из ремесел». На Монмартре раскинулась большая праздничная ярмарка, и в серый, унылый вечер от всех этих фокусников, лотерей, волшебных караванов и американских горок исходила такая грусть, что и я затосковала. С этим молодым человеком, Бос-том, у меня до нашего с Вами знакомства был многолетний роман, который в прошлом году по возвращении из Нью-Йорка я прекратила по причине, Вам известной. Вся эта история потеряла былую значимость, так же как и ее прекращение, поэтому ни слова Вам об этом не сказала. Мы с ним остались близкими друзьями, а вот в любовных делах человеком счастливым в настоящий момент его никак не назовешь: такая жена, как у него, это серьезное испытание для любовного чувства. Поэтому вечер наш был окрашен в меланхолические цвета. Когда я прекратила с ним отношения, он не рассердился. Знал, что я уже не люблю его, как прежде, и все же это было ему неприятно, и некоторая неловкость между нами оставалась. Я Вам об этом рассказываю, затем что Вы просили ставить Вас в известность обо всем, что происходит в шальной моей голове. А я кроме того хочу, чтобы Вы узнали меня как можно лучше.

Ради Вас я могла бы отказаться не только от очаровательного молодого человека — почти от всего на свете. Вы это знаете. Но я перестала бы быть той Симоной, что Вам нравится, если бы смогла отказаться от жизни с Сартром. В этом случае я оказалась бы последней дрянью, предательницей, эгоисткой. Хочу, чтобы Вы непременно это знали, вне зависимости от того, как решите Вы наше будущее: я не могу остаться жить с Вами вовсе не потому, что недостаточно Вас люблю. Больше того, я убеждена, что для меня расставание с Вами куда мучительней, чем для Вас, и Вы нужны мне неизмеримо больше, чем я Вам. Невозможно любить Вас, желать Вас больше, чем люблю и желаю я. И тосковать без Вас больше, чем я, тоже невозможно. Думаю, что Вы это знаете. Да будет Вам известно также и другое: пусть это отдает претенциозностью, но Сартр действительно не может без меня обойтись. Внутри у него — все смута и смятение, а я — единственный его настоящий друг, единственный, кто его понимает, ему помогает, с ним работает и несет ему покой и душевное равновесие. А он вот уже почти двадцать лет все делает для меня, помогает мне жить, обрести самое себя, многим жертвуя ради этого. Лишь последние четыре-пять лет у меня появилась реальная возможность отплатить ему добром за все сделанное, в свою очередь, помочь ему, как он помог мне. Никогда я не смогла бы бросить его. Оставлять на какое-то более или менее длительное время — да, но не навсегда, чтобы связать свою жизнь с кем-то другим. Мне неприятно возвращаться к этой теме. Знаю, что рискую, рискую потерять Вас, и прекрасно знаю, что значило бы д ля меня — потерять Вас. Вы должны понять, Нельсон. А я должна быть уверена, что Вы действительно понимаете истинное положение вещей: великим счастьем для меня было бы денно и нощно, до самой смерти оставаться с Вами — хоть в Чикаго, хоть в Париже, хоть в Чичикастенанго. Испытывать больше любви — плотской, сердечной, душевной, — чем я испытываю к Вам, невозможно. При этом я готова скорее умереть, чем причинить боль, непоправимое зло тому, кто столько сделал для моего счастья. Поверьте, мысль о смерти мне нестерпима; так вот, потерять Вас, даже подумать об этом так же невыносимо, как думать о смерти. Возможно, Вы подумаете: не слишком ли мудрено закручено. Но ведь я говорю о самом важном для меня — моей жизни и нашей любви, а просто об этом не скажешь. И раз уж Вы просили меня, что я думаю и что чувствую, то полное доверие, которое испытываю я к Вам, заставляет меня раскрыть Вам душу. Теперь пора спать, а прежде — нежный, нежный поцелуй.

Мой дорогой, надеюсь, Вас не рассердила моя телеграмма. Сейчас все объясню. Если я вернулась в Париж в середине июля, то лишь оттого, что Сартру нужна была моя помощь: речь идет о киносценарии по его последней пьесе. Как я Вам уже говорила, я всегда помогаю ему, когда он об этом просит. И, кроме всего прочего, для меня побочные доходы, вроде диалогов и прочее — одна из реальных возможностей заработка, которого книги никак не дают. Однако во вторник продюсеры внезапно переменили свои намерения и после долгих споров и обсуждений решили, что сценарий — дело не срочное. Сартр в любом случае вынужден оставаться здесь из-за разных дел до начала работы над сценарием, если она вообще когда-нибудь начнется. Мучаясь угрызениями совести по поводу того, что заставил меня попусту вернуться, он в итоге предложил мне полететь в Чикаго, если я хочу: он дарит мне это путешествие. Вот так. Но я знала, что Вы собирались поработать, Вы мне говорили об этом в Нью-Йорке, — намерение, которое я в состоянии понять и одобрить. Поэтому я предполагала, что Вашим ответом будет нет. Но могла ли я сама отказаться от целого месяца жизни с Вами, предварительно Вас не спросив? И потом я подумала: зачем нам хитрить в наших отношениях? Он вовсе не обязан быть вежливым, — сказала я себе, — а я слишком уж застенчивой. Я была не права? Когда мне принесли Вашу телеграмму, я спросонья прочитала: «Работы не слишком много». И на одно мгновенье мне показалось, что это означает: «Приезжайте». Однако сразу же вслед за тем я разглядела: «Нет, слишком много работы», то есть тот самый ответ, которого и ждала. Работайте, мой дорогой. Я люблю то, что Вы делаете, и страстно желаю, чтобы Вы побыстрее закончили Вашу книгу: одной хорошей книгой станет больше Об одном лишь мечтаю: поработать когда-нибудь рядом с Вами, если представится такой случай. Не хочется, чтобы от нашей любви у Вас оставалось, как это случилось недавно в Нью-Йорке, ощущение рабочего простоя. Как было бы славно заполнять дни работой, а ночи — любовью. Я вполне на это способна. А может статься, и Вы откроете в себе тот же дар^{170}.