Стефа ждала меня на Мэдисон, мы мирно побеседовали. Потом я Вам звонила из аэропорта. Последовали два долгих часа, скоротать которые мне помогла одна очень милая журналистка. Однако она не смогла уберечь меня от мерзких фашиствующих репортеров. С последними я вела себя до такой степени грубо, что они сочли — я точно коммунистка. Мы с ней поговорили, выпили апельсинового сока, и в конце концов самолет взлетел. Скверная погода вынудила нас лететь кружным путем, через Азорские острова, но, в общем, полет был недолгим: десять часов до Азорских, час на посадку, потом еще шесть часов до Парижа. Я выпила немного виски и прочитала все взятые с собой книжки. Относительно рекомендованного Стефой Ивлина Во Вы оказались совершенно правы, это жуткая чушь. Зато два забавных детектива мне понравились. Могу собой гордиться, ибо в продолжение всего пути я не пролила ни слезинки: во-первых, все было выплакано заранее, а во-вторых, Вы ведь подтвердили, что я остаюсь Вашей женой и каждое прощание сулит новую встречу, а Вам я верю. Всю долгую и почти не прекращавшуюся ночь полета я вспоминала. Вспоминала обо всем: о голубых страничках, о розовых, серых, даже пурпурных. Прекрасно было все, даже ночные слезы, потому что и долгое, глубокое счастье, и легкие облачка печали и уныния — это любовь.

В Париже — ужасно. Поскольку бастует радио, мы думали вначале, что нам не удастся приземлиться. Потом все же сели. Но бастовала также и таможня, что, с одной стороны, как будто облегчало ситуацию. При этом пустынный аэропорт без единого самолета на земле, кроме нашего, без единого человека, кроме нас, источал запах смерти. В праздничный день 14 июля Париж выглядел бедным, мрачным, покинутым, тягостным. В отеле моем мне дали другую комнату, уже не розовую, а круглую. Как же он мне осточертел своей грязью и затхлостью! Надо было снова привыкать к Франции, к Сартру, друзьям, к «Тан модерн», газетам, журналам, ко всему. Нельсон, когда-нибудь я сумею Вам лучше объяснить положение вещей, но поверьте, что не ради удовольствия, не ради очарования этого города или чего-либо в том же духе должна я здесь оставаться. Просто по-другому невозможно — верьте, прошу Вас. Я все Вам объясню сегодня же вечером, а пока примите на слово. Если бы счастье мне улыбнулось и я смогла бы остаться с Вами, видит Бог, я бы это сделала. В определенном смысле Париж сейчас мне ненавистен, я чувствую себя в нем зябко и неуютно. Первые два дня прошли в разговорах, в сборе информации о событиях прошедших месяцев, в беготне по парикмахерским, портным и прочее. Я с Вами простилась, в самом деле? Не может быть. Расставание было столь стремительным, а потом восемнадцать часов полета, и казалось, что Вы так близко, все так близко, что я не верю, не могу поверить. Будут скверные дни, ноя не стану противиться, потому что счастье, которое Вы мне подарили, может быть оплачено болью и тоской, и все же оно стоит того.

«На бризоли слишком много соли»^{167} печатается и выйдет скоро в «Тан модерн». Все, кто читал — машинистка, секретарь и Сартр, — в восхищении. Сартр просит прощения за то, что почти украл одну из Ваших фраз для романа, который сейчас пишет, и благодарит Вас за трубку. Завтра у меня встреча с издателем по поводу Вашей книги^{168}. Хочу опубликовать ее во Франции, множество людей разделяет мой восторг по ее поводу. Задерживаться в Париже не хочу, собираюсь на Юг или в Северную Африку, чтобы спокойно поработать пару месяцев. Должна помочь Сартру в экранизации «Грязных рук» и продолжить свою книгу о женщинах. Адрес сообщу по телеграфу, а пока продолжайте писать сюда.

Нельсон, мне слишком много нужно Вам сказать: я так счастлива, любовь переполняет сердце. Я не смею говорить об этом слишком громко, чтобы Вы не чувствовали себя «связанным по рукам и ногам», я этого не хочу, да и как я смогла бы это сделать? Если Вы перестанете меня любить, так, значит, так тому и быть. Все равно я не смогу этому помешать. Если решите больше со мной не видеться, я и это приму. Нет, Нельсон, никогда я не стану требовать от Вас ничего серьезного без Вашего на то согласия. Одна надежда, что какое-то время Вы еще будете меня любить, ибо я люблю Вас больше, чем когда бы то ни было, никогда так не любила. О, Нельсон, да. Я Вас люблю!

                            Ваша Симона

Олгрен отвечает с нежностью, он как будто больше не сердится за их досрочное расставание. Два дня он бегает по Нью-Йорку: встречается с бывшими друзьями-коммунистами, со своим агентом, с издателями, играет в покер. В четверг 15 июля возвращается к себе домой в Чикаго, где садится за работу: нужно внести сокращения в роман «Утро не настанет».

Любовь моя, Нельсон. Трудно подниматься по утрам, самый скверный момент суток. Но вот я уже и встала, надо идти обедать с Райтом и Сартром. Дик согласен с нами, что Мексика — сумрачная страна. Три месяца он прожил в Куернаваке (помните этот городок, где наша комната нависала над площадью, так что можно было прямо из окна делать покупки). В США все обещали ему, что Мексика ему понравится, так как там нет расовой дискриминации. Однако он не смог вынести тамошней нищеты. Теперь купается в радости, оттого что раздобыл себе квартиру рядом с «Де Маго».

Когда я надеваю мексиканские блузы или провансальскую юбку в голубых цветах, квартал приходит в состояние шока. Меня тут считают помешанной, особенно принимая во внимание холод и дожди. Моя русская подруга в восторге от белой курточки с пестрым узором, а подруга скульптора — от ткани. Ее, правда, через десять минут украли прямо в почтовом отделении, отчего она, бедняжка, у которой почти нечего надеть, целый день проплакала. Тогда я подарила ей одно мое собственное платье, а также мое серое пальто, и тут она снова заулыбалась. Париж в этот холод и сырость выглядит печально, ужасно печально. Конечно, едят здесь замечательно. Такое удовольствие снова обрести французскую кухню, но это ведь не главное, правда? Предполагаю, что сегодня Вы уже вернулись на Вабансию, дорогой. Приятно, должно быть, обнаружить дома подарки, которые Вы отправили почтой — книги, скатерть, одеяло, занавески, — и кое-какие сувениры от Вашей жены? Сознайтесь, Вас распирает от удовольствия снова оказаться дома. Работайте хорошенько, любовь моя.

Молодой и дружески настроенный издатель, которому так понравились Ваши писания, ходатайствовал перед «Пре о Клерк» (издатель Мэлаке); им как будто бы принадлежат права. Вы не помните, подписывали ли контракте «Пре о Клерк»? Не мог бы Ваш агент заняться этим делом? Я сама пойду туда в понедельник, дабы прояснить эту ситуацию с контрактом. Они не должны оставлять за собой книгу, если не собираются ее публиковать.

Дик Райт просветил меня относительно разнообразия реакций на мою «Америку изо дня вдень». Они преимущественно положительные, хотя есть и страшно возмущенные. Например, Дороти Н. пишет: «Вы читали, что написала про нас С. де Б.! Думаю, надо ей простить!» А здесь скорее успех, и я довольна. Один молодой чернокожий писатель просит разрешения перевести ее на английский. Я подумаю.

В Париже никаких особенных новостей нет. В старинных погребках открываются новые «экзистенциалистские» кабаре. В одном из них дают симпатичное представление: четверо молодых певцов^{169}, одетых по моде 1900 года, в длинных кальсонах и шляпах с высокими тульями, исполняют старые дурацкие куплеты Их пение, мимика, юмор, сам репертуар — первоклассны Жене по-прежнему боится оказаться в тюрьме. Джакометти как каторжный трудится над своими прекрасными и странными статуэтками. Русская подруга потихоньку поправляется и в середине октября надеется снова начать играть в «Мухах». Сестрица моя продолжает писать скверные картины и радоваться им. Я же пока никак не могу приняться за работу, слишком много мелких дел навалилось: с людьми надо повидаться, номера «Тан модерн» наверстать, ответить на накопившиеся письма. И потом, очень трудно войти в колею. Я еще слишком выбита из нее и не способна остаться наедине с чистым листом бумаги, не в состоянии сосредоточиться. Дух мой витает в Гватемале, на Вабансии или в Нью-Йорке, я слишком скучаю без Вас. Как бы то ни было, в пятницу мы с Сартром уезжаем, поселимся где-нибудь в Северной Африке и два месяца вдали от всего будем работать не покладая рук.