Ваша Симона
83. Раматюель, четверг, 22 апреля 1948 г.
Муж мой, мне нечего сказать, кроме того, что с нетерпением жду нашей встречи, и ожидание даже д ля меня становится непереносимым. Что-то наподобие болезни. Два дня льет как из ведра, но, наверно, этот дождь ничто по сравнению с теми, что на Юкатане. Не выхожу из дома, только читаю и пишу. Начинаю обдумывать роман, который хотелось бы написать, и еще пьесу, но это не сейчас. Не умею сразу делать несколько вещей, должна сначала окончить книгу о женщинах. Вероятно, пробуду здесь до самого конца, в Париж вернусь накануне отлета; здесь так пустынно, так спокойно. Приезжал муж моей русской подруги, который, я Вам писала, очень мне симпатичен. Ему тоже ужасно тут нравится после шумного делового Парижа. Мы его два дня везли из Сен-Тропеза по прекрасным диким местам. Пока ждала его в этом городишке, купила прелестное деревенское платье, синее с белым и красным, и еще модную блузку, сшитую из старинных платков, вот увидите. Купила все это для Гватемалы, где хочу выглядеть со вкусом одетой добропорядочной матроной. То платье я в первый раз надела, когда мы были в гостях у непристойной дамочки, которая решила, что оно куплено в очень дорогом парижском ателье. Я горда собой. Нельсон, я счастлива, но почти ничего не могу написать, слова кажутся такими ненужными и глупыми. Через две недели я буду лежать в Ваших объятиях. Я смогу говорить с Вами, действительно говорить, а что еще имеет значение?
Целую Вас крепко, бесценный и милый муж мой.
Ваша Симона
84. Раматюель, суббота. 24 апреля 1948 г.
Нельсон, муж мой любимый. Это мое последнее письмо, и думать об этом приятно. Когда Вы его получите, между Вами и мной останется лишь неделя. 4 мая пошлю Вам из Парижа телеграмму, чтобы подтвердить, что все хорошо, что самолет действительно вылетает вечером, и т. д. Из Нью-Йорка позвоню, чтобы уточнить, в котором часу буду в Чикаго. Пожалуйста, ждите меня дома, как в прошлый раз, если только Вам не вздумается явиться в аэропорт, как год назад. Сдается мне, что наша встреча в сентябре на Вабансии имела гораздо лучший результат, чем если бы мы последовали Вашему предложению отправиться в зоопарк. Разве я не права? Когда я буду звонить из Нью-Йорка, скажите мне, что Вы решили. Лично я мечтаю сама взобраться по Вашей лестнице и упасть в Ваши объятия, чтобы никого вокруг при этом не было и чтобы это происходило в нашем доме.
Я везу Вам замечательный подарок. Непристойная сартровская директриса в сопровождении нового мужа и старого любовника явилась в своем чудовищно длинном автомобиле пообедать вместе с нами. Недовольная нашим дешевым отелем, она и еду сочла отвратительной, и, соответственно, все остальное. Однако мы решили не тратить время на то, чтобы снова ехать в ее безобразный, пошлый, роскошный дом. А поскольку именно она хотела видеть Сартра «по делам» (что означает: она хотела его надуть и облапошить, и ей, безусловно, это удастся, потому что уважает она деньги, а не его, и в этом деле кое-что понимает), она же вынуждена была и уступить. Было довольно смешно. Право же, она — феномен. Каков язык! Без всяких экивоков она описала, что и как именно делала сегодня утром в постели с мужем, и как это было несколько лет назад с другими любовниками. И все в таком же роде.
Но речь не об этом, она принесла мне потрясающий халат, и я тотчас же решила, что Вы в нем будете отлично выглядеть! Это мужской халат, арабский кафтан из бархата в зеленую и белую полоску. Вам будете нем хорошо, уверена. Только надо обязательно позаботиться о поясе, потому что халат распахивается на обе стороны и открывает ноги, бедра, и выше. На пароходе было бы неприличным демонстрировать такое обилие плоти. Надеюсь, что он Вам понравится. Вскорости я также подарю Вам обувь для Северного полюса и одежду для тропиков.
Спокойной ночи, милый. У меня превосходное настроение. Чтобы отпраздновать, я выпила порядочно коньяку (отпраздновать мой приезд через две недели). Дождь кончился, и, взяв напрокат машину, мы совершили прекрасную прогулку по дивным деревушкам, холмам и всем тем местам, по которым я ходила своими уставшими ногами десять лет назад: Вы знаете, что я способна была пройти пешком 30 миль за день. Теперь же я радовалась возможности комфортабельно объехать все эти красивые дороги, вспомнить прежние времена и осознать, что сейчас мне лучше, чем даже тогда. Я стала моложе от Вашей любви. Какой край! Мы обязательно побываем здесь вместе. Допишу завтра, иду спать.
Воскресенье
Солнце сияет, день — лучезарный. Работала над своей книгой в саду, вдыхая аромат цветущего апельсинового дерева, любуясь морем, а после обеда гуляла по холмам. Мы здесь почти на острове, так как море окружает нас с трех сторон. Как я люблю сухие дикорастущие цветы кустарников, а также лес, общую панораму, маленькие деревни, короче, все, что здесь! Останусь еще на два-три дня, потом мы совершим небольшое путешествие вдоль побережья — до итальянской границы, затем — Париж, и… «удобный самолет» заберет меня к Вам. Будем надеяться, что он не разобьется. Если же он это сделает, я слегка рассержусь, но умру с мыслью, что все же стоило рискнуть, ради того чтобы мы встретились. Милый, через две недели на Вабансии, а через три, в тот же час — на борту нашего парохода, и поплывем по Миссисипи. Какое странное чувство, все так далеко и так рядом. Отныне и на долгое время я в последний раз целую Вас на бумаге, мой дорогой.
Люблю Вас больше, чем когда бы то ни было, и навеки.
Ваша Симона
Симона де Бовуар в Соединенных Штатах.
Симона де Бовуар должна была отправиться с Олгреном в трехмесячное путешествие, однако незадолго до ее отъезда, поскольку планы Сартра изменились, она вынуждена пересмотреть и свои, поэтому решает ограничиться двумя месяцами, но выжидает, чтобы сообщить об этом Олгрену лично. На этот раз полет (через Исландию и Лабрадор) проходит без приключений. В Цинциннати Симона де Бовуар и Олгрен садятся на колесный пароход и спускаются по Миссисипи до Нового Орлеана; отсюда они переезжают на Юкатан, потом в Гватемалу и возвращаются в Мехико.
«Я еще не поднимала вопрос о моем возвращении; у меня душа не лежала сделать это сразу по прибытии, а в последующие недели — не хватило духу. И с каждым днем это становилось все необходимей и все труднее сделать. Во время долгого автобусного переезда между Мехико и Морельей я объявила Олгрену с принужденной развязностью, что должна вернуться в Париж 14 июля. „Ну что ж“, — сказал он». Несколькими днями позже Олгрен заявляет, что Мексика и путешествия ему надоели, демонстрирует дурное настроение, дуется. Они все же посещают еще несколько городов, прежде чем вернуться в Нью-Йорк, где они останавливаются в «Brittany». Олгрен ведет себя враждебно, он мрачен и неприятен. «Однажды вечером мы пошли ужинать в таверну на открытом воздухе в самом сердце Центрального парка, потом спустились послушать джаз в кафе „Сосайети“, и он вел себя особенно неприветливо. „Я могу уехать хоть завтра“, — сказала я; мы обменялись несколькими фразами, и он сказал мне порывисто: „Я готов жениться на Вас немедленно“. Я поняла, что больше никогда не смогу таить зла против него: во всем была виновата я одна. Я оставила его 14 июля, неуверенная, что когда-нибудь увижу вновь»{166}.
85. Четверг, ночь, 15 июля 1948 г.
Итак, Нельсон, снова мое такси отъехало, в последний раз я увидела Ваше лицо, а чуть позже в последний раз услышала Ваш голос, сердце мое погружено в печаль, в ушах — отзвуки Вашей любви. О, мой милый, любимый, так тяжко об этом писать, я все еще не могу поверить, ни осознать, что снова увижу Вас не раньше, чем через год, по меньшей мере, через год, — сказали вы, а когда пишешь, как раз и начинаешь понимать.
