Люблю Вас, мой Нельсон.

                            Ваша Симона

Возлюбленный муж мой. Какая радость так быстро получить от Вас письмо в этом симпатичном маленьком отеле! Я отдыхала, читая на веранде, когда мне его принесли. Да, теперь мы очень близко друг от друга, через три недели я услышу Ваш голос и буду от Вас на расстоянии не больше одного-двух дней. Выспитесь хорошенько за эти последние холостые недели. Что касается меня, то я сплю здесь так много, что скоро это совсем отвратит меня от сна, на два месяца, по крайней мере. И я ночами не дам Вам ни минуты покоя, все буду убеждаться, действительно ли Вы меня любите. Да и в какое же другое время, скажите на милость, можно в этом удостовериться? Не днем же, когда нужно карабкаться на вулканы, посещать древние гробницы и летать на самолетах. Нет, мы не будем разбазаривать время на всякие дурацкие сны, когда окажемся вместе, так что заранее запасайтесь сном, если Вы крокодил дальновидный.

Зная, что в ближайшие два месяца это будет невозможно, я работаю каждое утро по три-четыре часа в солнечном и благоухающем садике. После обеда совершаю небольшую прогулку. Вчера дошла даже до другой деревушки на вершине холма поблизости, и точно такой же, как моя, с такими же безумно узкими улочками, такой же крохотной площадью и очаровательным бистро. Я обожаю здешние лесные чащи, пряный запах растущих там цветов, сухой и в то же время изысканный. Ни один пейзаж в мире не трогает меня так сильно, как в этом уголке Франции. Когда совсем юным преподавателем (мне было 23 года) я впервые в жизни рассталась со своей парижской жизнью, семьей, друзьями, Сартром, мне очень помогло, что я могла бродить по этому прекрасному краю и так сильно его любить. Я преподавала в Марселе, и каждый четверг и каждое воскресенье на рассвете или даже раньше я садилась в первый автобус, ехала до какой-нибудь остановки на побережье или в горах и целый день ходила, в одиночестве мечтала под солнцем, возвращаясь лишь к ночи. Я обожала это. Да, с этими местами у меня связано немало воспоминаний!

По возвращении почитала немного последнюю книжку Кёстлера «Воры в ночи», посвященную евреям, пытающимся наладить жизнь в Палестине, — тема чрезвычайно интересная. Но до чего же плохая книжка! Мне рассказали, что в Америке Кёстлер занимался грязным делом: он проповедовал в Карнеги-холл, что долг американцев победить Россию, что Соединенные Штаты должны организовать против Советов крестовый поход и т. п. Я его теперь просто ненавижу. Предатель, и больше ничего. Закончила роман Капоте, совсем не понравился, так же как и «Смех сквозь слезы» Ленгстона Хьюза, который не идет ни в какое сравнение с «Черным». И, кроме того, прочла еще «Питер Иббетсон»^{165}. Смешная старая английская книжка, в которой Вам бы понравился кусок, посвященный снам. Посмотрела также кое-кого из французов — ничего заслуживающего внимания и упоминания. Читаю обычно до 17 часов, а потом снова работаю до ужина, после чего — опять читаю и очень рано ложусь спать. Какая достойная жизнь, не так ли?

Писать Вам письма уже не такое большое удовольствие, как прежде. Все время говорю себе: лучше я ему на словах скажу. И не надо никакой бумаги, ни чернил, ни «удобного самолета» между Вами и мной. Я счастлива. Каждое утро небо сияет синевой, и сердце тотчас начинает биться от счастья и любви. Скоро, открыв глаза, я увижу Вас, мой дорогой, увижу обращенное ко мне любимое крокодильское лицо с хитрым взглядом. Однажды Вы сказали, что я весьма странная жена, потому что подолгу не бываю дома и очень мало уделяю Вам от своей особы. Я-то считаю, что странность моя как супруги состоит как раз в том, что я всю себя отдаю и живу в нерасторжимом единстве с Вами, так близко, что Вы этого даже не замечаете. Иногда ведь Вы чувствуете меня внутри Вашего собственного существа. Точно так, как я чувствую Вас внутри себя. А на сей раз я решила явиться извне, чтобы Вы могли видеть меня, осязать, обнимать. О более верной, более любящей и более близкой жене и мечтать нельзя.

Я Вас люблю, муж мой.

                            Ваша Симона

Мой милый муж. Даже не ожидала, что Ваше письмо придет сегодня после обеда — почта работает лучше день ото дня. У нас здесь солнце, спокойная и приятная жизнь, и сам край, где я Вас жду и сближаюсь с Вами, просто чудесный. Никогда, с того самого момента, как я покинула нашу квартиру, я не чувствовала себя более счастливой. Я счастлива, когда просыпаюсь, счастлива, когда сплю, счастлива, когда продираюсь сквозь колючий кустарник, счастлива, когда читаю американские слова, счастлива, когда пишу свою книгу, когда греюсь на солнышке. Я Вас люблю.

Прежде чем лягу спать, хочу рассказать о последних маленьких событиях, которые сводятся к одному: мы ездили ужинать и провели ночь у владелицы театра, где играют теперь пьесу Сартра. (Мне сообщили, что в «Нью-Йорк тайме», число точно не знаю, была статья о ней.) Это весьма интересная и занятная женщина. В молодости она спала с кем попало, как настоящая шлюха, за деньги. Красоты была необыкновенной и сумела несколько раз удачно выйти замуж. В 25 лет, благодаря мужьям и любовникам, она считалась одной из самых богатых женщин Парижа. Во время войны она потеряла 200 миллионов (примерно миллион долларов!) в золоте и драгоценностях, которые она зарыла и потом не смогла найти, но почти не заметила этой потери. Сегодня, владея театром и богатым мужем, она в свои пятьдесят лет производит достаточно сильное впечатление. Никогда в жизни я не слыхала, чтобы женщина публично выражалась более резко и грубо. Сартр, которого никак не назовешь застенчивым девственником, становится пунцовым от ее речей. Поскольку ее «прекрасный» чудовищный дом находится неподалеку отсюда, в 30 милях, по очень красивой дороге, за нами прислали ее машину, которая стоит, по меньшей мере, тысячу долларов. В ее жилище, на редкость безвкусном, огромных размеров и невероятной роскоши (девять ванных комнат, двадцать спален), во время войны размещалось две сотни немецких солдат. Сама она упорно одевается в самые дорогие и самые нелепые туалеты, которые только можно найти в Париже. Она должна платить баснословные цены за эти гнусные шляпы и платья, как, впрочем, и за мебель, ковры и все остальное, не уступающее ее гардеробу в уродстве. Живет она вместе с сорокалетним мужем и старым любовником семидесяти пяти лет. Вечер был достаточно скучным: слишком много вина, слишком много деловых разговоров. Зато утром завтрак подали на солнечной террасе, нависающей над морем, и это было приятно. Муж и старик-любовник спали, и она на своем потрясающем помоечном языке, столь же естественном, сколь и отталкивающем, говорила нам с Сартром о любви и любовных связях, о мужчинах и деньгах. Мне она задавала такие вопросы, что я бы до ушей покраснела, если бы они для меня имели хоть малейший смысл. На самом деле, довольно печально наблюдать эту женщину, которая спала с таким количеством мужчин и при этом никогда никого из них не любила. Она даже понять не может, что есть разница между любовью и постелью. Я хочу сказать, что для нее плотская любовь никак не связана ни с сердцем, ни с душой, ни с разумом, да и вообще с любовью — настоящей, полноценной. По ее мнению, постель так редко доставляет удовольствие женщине, что мужчины и женщины со всей искренностью ненавидят друг друга, когда занимаются любовью. И я понимаю, что она хочет сказать. Женщине должно быть отвратительно ложиться в постель с человеком, к которому она не испытывает ни капли дружеских чувств, и делать это лишь ради денег или «забавы». Хотелось бы мне объяснить ей, что можно и любить мужчину, с которым спишь, любить всем сердцем, потому что физически ты наверху блаженства, и любить физически с тем большей силой, что тело твое в тот момент неотделимо от сердца. Когда я с Вами, то никогда не чувствую этой разницы между удовольствием и любовью, точно так же, как не чувствую разницы между телом и духом. Я просто женщина, которая желает Вас как единое целое. Отныне я представляю собой не что иное, как горячее, гордое, нетерпеливое и счастливое желание.