Через восемь дней у Сартра премьера. Шум она вызывает уже сейчас, боимся, как бы через неделю спектакль не запретили, так как он, безусловно, вызовет серьезные столкновения. Всех это заводит, а в подобном предприятии всегда замешано множество людей — автор, актеры, продюсер и т. д. Все работали долго и упорно, и будет ужасно, если по той или иной причине случится провал. В случае же политических причин неудачи тоже будет неприятно. Одни считают пьесу слишком прокоммунистической, другие — слишком антикоммунистической. Поди знай. В последние дни все опасаются худшего и трясутся. Надеюсь в конце концов через неделю появится искомая ясность.

До свидания, любимый. Скоро общая радость наполнит наши сердца. Жду этого. Жду Вас. И не делаю ничего другого.

                            Ваша Симона

Дорогой мой, любезный супруг мой с будущего месяца. Когда Вы получите это письмо, менее месяца будет отделять нас друг от друга. 5-го я услышу Ваш голос по телефону в Нью-Йорке, 7-го или 8-го — я в Ваших руках, и начнется райская жизнь. Пишите в отель Бельвю, Раматюель, Вар, где я собираюсь провести три спокойных недели перед нашей встречей (с 10 апреля до 1 мая). Надеюсь последнее Ваше письмо получить в Париже по возвращении. Постарайтесь так подгадать.

Мой сверкающий новый зуб, весь бело-золотой, вызывает странное ощущение во рту: он мне не принадлежит, в том смысле, в каком, например, принадлежите мне Вы, но все уверяют, что я с ним выгляжу лучше. Пять лет хранила я дыру в челюсти^{164}, и мне это было совершенно безразлично. Казалось слишком дорого, скучно, излишне — предпринимать что-либо для ее ликвидации. Догадываетесь, почему я наконец на это решилась? Конечно же, догадываетесь. Хотя вовсе не исключено, что Вам тоже наплевать, есть у меня дыра в челюсти или нет. Исключительно для Вас я желаю обладать полноценной улыбкой. И вот три раза в неделю ходила я к дантисту ради Ваших прекрасных глаз. Разве это не доказательство истинной любви и не бесспорное ее свидетельство? Причем, куда в большей степени, чем любой поцелуй, потому что целоваться с Вами я обожаю, а к дантисту ходить ненавижу.

Шум, гром, суета в нашем мирке: вчера состоялась генеральная репетиция пьесы Сартра. Позвали только «друзей». Сегодня вечером на премьеру явятся журналисты, критики и все. А вчера было лишь 400 зрителей — предположительно «друзья», а на самом деле нет, отсюда и наши страхи. Был ли это успех? Да, был. Большинство сходится во мнении, что это лучшая пьеса Сартра. И я с этим согласна. Для французской публики затронутая тема имеет столь глубокий смысл, что она слушала текст с неослабевающим вниманием. В коммунистической партии одной из европейских стран во время войны происходит конфликт между старым партийным лидером, циником и реалистом, правда, при этом человеком гуманным и великодушным, и молодым идеалистом, членом той же партии, который моральную чистоту и теоретические принципы ценит больше, чем человеческое существо из плоти и крови. Для нас это жгучая проблема, особенно для молодых интеллектуалов, таких же, как он, буржуазных сынков, — сделать свой выбор, проголосовать за или против возможности сотрудничать с КП, делать с ней общее дело. Так что поединок происходил и в сердце у каждого. В пьесе абсолютная правота не принадлежит никому. Просто показаны трудности героев, и ни один из конкретных их поступков не оценивается ни как положительный, ни как отрицательный, что трогает и придает интриге подлинность. В последние дни, в атмосфере всеобщего перенапряжения, внезапно было принято решение о весьма серьезных изменениях — сделаны купюры, сняты с ролей одни актеры и приглашены другие. Перемены коснулись также костюмов и мизансцен, все это в спешке. Один из друзей Кокто — Берар, сценограф, привыкший к лучшим парижским театрам, дьявольски талантливый, но отвратительный тип, пришел на выручку. Он без ума от одного танцора, эфиромана, который его не любит и убивает себя наркотиками. Вчера вечером он, полумертвый, валялся за кулисами, Берар рыдал над ним (настоящими слезами), а все вокруг благоухало эфиром. Были очень смешные эпизоды! Обо всем этом на пароходе, когда Вы так устанете болтать, что у меня тоже появится шанс кое-что сказать. В общем, вечер удался, актеры превзошли сами себя. Ванда, эта девица, для которой Сартр и написал свою пьесу, была и красива, и играла хорошо, она всех удивила и очень понравилась. Сартр в подобных обстоятельствах всегда демонстрирует очарование скромности и отсутствие эгоцентризма, он беспокоится обо всех, только не о себе самом. Месяц назад он согласился — чистое безумие — прочесть лекцию в еврейской ассоциации, в результате явился к шапочному разбору, и в очень узком кругу — только его близкие друзья — мы пили виски и белое вино до 5 часов утра: скульптор Джакометти, муж моей русской подруги (мой младший «братик»), жена Джакометти и я, больше никого. Получился действительно прекрасный вечер. А сегодня, напротив, состоится официальный ужин для актеров, Кокто, Берара и компании. И будет совсем не так приятно. Со всей скромностью должна поставить Вас в известность, что такой элегантной Вы никогда меня не видели. Я обновила одно из тех своих роскошных платьев, которые были куплены для Южной Америки. Шуршащий шелк ниспадал почти до лодыжек, длинные, необычной формы серьги, югославское колье, а на голове черная кружевная мантилья: никто никогда не видел меня такой нарядной. Сегодня вечером тоже наряжусь, а потом уж подожду до Буэнос-Айреса.

Все, дорогой, пойду отправлю письмо, затем вернусь в театр, где надо еще исправить кое-какие детали, потом оденусь и буду смотреть спектакль из кулис, что очень приятно. Немного выпью, но не слишком, и лягу поздно с думами о Вас. Поздно или рано, я всегда думаю о Вас и стану думать до самого мая, потом уже не будет необходимости. Через месяц узнаете, как я Вас люблю.

Люблю, люблю, люблю.

                            Симона

Дорогой, единственный раз из всех, что я видела Вас во сне, случилась неудача. Мы встретились где-то в Париже, в каком-то большом учреждении типа ЮНЕСКО. Вы в окружении американцев. У Вас было изменившееся лицо, Вы были страшно серьезный и строгий, горестно упрекали меня за то, что я пришла с Вами повидаться, Вас скомпрометировать и испортить Вам репутацию. Я же просила Вас, умоляла дать мне возможность поговорить с Вами наедине хоть несколько минут, а Вы холодно возражали, что знакомы с моими извращенными уловками и не желаете. Я уходила, обливаясь горючими слезами, уверенная, что никогда мы не поедем в Мексику, вообще не встретимся. Друзья пытались меня утешить, ссылаясь на то, что «все американцы такие, все они пуритане, конформисты, рабы существующих правил». Я после этого еще больше расплакалась, вспомнив некоторые пассажи из Ваших писем, некоторые Ваши слова — и Ваше настоящее лицо, я не могла понять, что происходит. Потом, все еще во сне, вдруг наступало прозрение: «Ведь это только сон!» Тем не менее сегодня утром мне было не по себе, пока, к счастью, не пришло Ваше письмо. Возможно, причиной подобного сна было разочарование, испытанное мною в пятницу, оттого что не пришло письмо. Не знаю отчего, но при мысли о нашем взаимном обретении друг друга счастье преобразуется в смутную тоску, кровь отливает от сердца. У меня такое чувство, что это будет счастье, которое едва ли я смогу перенести. Разумеется, я выдержу его. Вы такой теплый и умиротворяющий человек, что, стоит мне увидеть Вашу улыбку, тоска сейчас же пройдет и останется спокойное и жгучее счастье. Возможно также, что тоска — результат крайней усталости. Уже три ночи я почти не сплю из-за «Грязных рук». В четверг легла лишь в 5 или даже в 6 часов утра, в пятницу был очень опасный момент, вызывающий беспокойство, — приход критиков и журналистов. И мы все то смотрели спектакль из-за кулис, то бегали в ближайшее бистро — выпить рюмочку коньяку. В результате — настоящий триумф. Снова говорят, что это лучшая пьеса Сартра, лучшая за многие годы постановка во Франции. Мы ликовали, но после всех поздравлений надо было еще присутствовать на большом ужине, а он-то как раз и не удался. Согласно традиции, Сартр пригласил на него актеров, директоров, Кокто, который ему помогал, как я Вам рассказывала, и т. д. Но театральные люди просто отродье человеческое, все эти истинно элегантные дамы с обнаженными спинами и грудью, увешанные драгоценностями, в длинных шелковых платьях со шлейфами, с накладными волосами, с перьями в голове и со всем прочим. Еще были отвратительные толстосумы, снобы, преимущественно бывшие коллаборационисты, а ныне обращенные в сторонников де Голля. Не говоря уже о целой банде педерастов: Кокто, который казался очень старым, просто старая баба, Берар, плачущий в свою немытую бороду от любви к плешивому русскому танцору-эфироману, бывший любовник Кокто, нынешний любовник бывшего любовника Кокто и нынешний любовник самого Кокто — все оголодавшие и глупые юнцы, которые позволяют старикам себя обожать исключительно ради денег. Прием оказался каким-то безумным и довольно отталкивающим. Все говорили лишь об одном: о самих себе. Как прекрасно я сыграл! — говорил актер. Как прекрасно сыграл мой муж! — говорила его жена. Как прекрасно я Вам помог! — говорил Кокто, и т. д. Бедный Сартр поддакивал, испытывая такое же отвращение, как и я. Когда его попросили произнести тост, он отказался. Но ведь на собрании в зале Ваграм он взял слово, почему не хочет сегодня? — удивлялись они. Он ответил: «На собрании я сказал правду, сказал людям, какие ошибки они совершили, и это было легко, тогда как здесь я должен был бы их поздравлять. Штука очень трудная». Они принужденно смеялись, так как на самом деле они ненавидят его идеи. И все же я повеселилась благодаря тому, что ушла из-за почетного стола, где сидели «важные» гости. И где-то в углу вместе с малышкой Вандой и еще двумя симпатичными и совершенно не «важными» молодыми людьми (то был любовник Ванды и муж моей русской подруги) мы пили и перемывали косточки всему этому зверинцу. Затянулось это надолго, и снова я очень мало спала. Вчера я опять присутствовала на спектакле и после представления допоздна засиделась с друзьями. А между тем встать мне пришлось рано, так как сестра хотела отвезти меня за город на своей маленькой машине. Короче говоря, эти дни мне удавалось бодрствовать лишь при помощи бензедрина — допинга, которым пользуются летчики, чтобы сохранять работоспособность. И все это вместе — недосып, избыток алкоголя, бензедрин — свалило меня с ног. К счастью, все позади, через неделю в деревне я снова начну работать, буду спать, как сурок, наслаждаться солнцем, природой и счастьем скорой встречи с Вами, очень скорой. Я получила большое удовольствие, оттого что пьеса имела такой успех, что у нее потрясающая пресса и что у малышки тоже был личный ее успех, потому что все было затеяно ради нее.