Теперь на репетициях у Сартра все складывается удачно. Очень сильно помогает Кокто, он привел превосходных актеров. Одна из девиц была страшно оскорблена тем, что с ней распрощались, Ванда же — само послушание. И хорошо, так как Сартр поначалу просто не выдерживал обрушившихся на него неприятностей. Да, Вы правы, с ним часто случаются нелепые и комичные происшествия, никогда ничего страшного. В какой-то степени потому, что никогда и ничего он не принимает вполне всерьез, и прежде всего — себя самого, в то время как другие — еще как принимают. И в результате происходят удивительные недоразумения, и люди нередко им возмущены. Надо бы мне Вам о нем рассказать, чтобы Вы отдавали себе отчет, с кем имеете дело. Держу пари, что он непременно Вам понравится — такой веселый, добрый, сердечный. Вы знаете, что я не стала бы так долго с ним жить исключительно по причине его ума и таланта. Я привязана к нему, потому что он не такой, как все, а Вы цените это так же, как и я. Однажды Вы обмолвились, что Вам неприятна мысль о моей «духовной принадлежности» кому-то другому. Так вот, речь не идет о «принадлежности». Но это он в значительной степени позволил мне стать тем, кем я стала. Разумеется, я тоже помогла его становлению. Надеюсь, что Вы когда-нибудь познакомитесь.

«Америка» моя в печати, над другой книжкой работаю до изнеможения. А что там с «Торговцем и квартеронкой»? С утра до вечера трепещу при мысли о нашем путешествии и не могу думать ни о чем другом.

Спокойной ночи, милый. Сегодня вечером я задумчива, не знаю почему, может быть, потому что провела вечер с мужем моей русской подруги, очаровательным существом. Он сценарист и обожает литературу, кино, путешествия, журналистику^{148}. Жизнь для него начиналась блестяще, но его умирающая супруга буквально все порушила: он не в силах ни бросить ее, ни остаться с ней. Меня это печалит, так как знаю его десятки лет, он мне — как младший брат. И вот теперь он загнан в угол. И в самом деле, люди здесь не слишком-то процветают. У меня такая жажда счастья, я жду Вас так страстно, что порою эта страсть ожидания изнуряет. Обнимите меня, милый мой, вот в чем я больше всего нуждаюсь — в Ваших руках, чтобы сжали меня изо всех сил. Люблю Вас.

                            Ваша Симона

Мой дорогой, бесконечно дорогой мексиканский муж. Все складывается как нельзя лучше. Мне заказано место на «De Grasse», который отплывает 7 апреля, а в Нью-Йорк прибывает 13-го. 13 июля я вылетаю из Мехико в Южную Америку. Через три месяца на месяц возвращаюсь. Насчет Калифорнии я в сомнениях. Я бы предпочла не ехать в Лос-Анджелес, а остаться на десять дней в Нью-Йорке, а все остальное время — с Вами. Написала обо всем этом моей подруге. Боюсь, она огорчится, если я не смогу увидеться с ней раньше октября. Жду, что она ответит.

Возвратились из Белграда моя сестра с мужем. Проехали на машине через всю Италию и Францию, путешествие грандиозное, а люди они такие неприятные, занудливые и эгоистичные, такие пустые, что их присутствие в Париже мне тягостно. Безобразная женщина и евреечка забрасывают меня своими изнуряющими посланиями. Требуют невозможного: чтобы я придала смысл их жизни. А малышка русская, которая больна, не требует ничего, что еще хуже.

Ну так вот, мой милый, не зря я Вас дразнила этим Пумой. И сегодня я знаю мужчин не лучше, чем в тот момент, когда Вы мне сказали, что лицо мое не побуждает к флирту. И все же я почуяла нечто подозрительное и, отправляясь смотреть картины, остерегалась. Картины интересные, даже очень, у него есть кое-что за душой, и потом, при всем своем безумии он мил. Но что же это у вас, американцев, за манера — домогаться поцелуя у женщин, которых вы не знаете? Никогда ни один француз не пытался брать меня приступом. Всякий раз (не так уж и часто) возникала молчаливая или высказанная договоренность, прежде чем я с кем-нибудь ложилась в постель. И никто не осмелился полагаться только на свою наглость. Пума же, как настоящий американец, не побоялся. У Вас был случай понять, что я не слишком легко иду на поцелуи, а с тех пор, как некий «дичок» подстерег меня в Чикаго, моя позиция ужесточилась. В результате Пума ухватил лишь кусочек щеки, и мы досмотрели его картины. Затем он повторил попытку, и я вынуждена была поставить его на место, довольно сильно оттолкнув его голову — ситуация глупая и неприятная. Ну и хитрец! Сумел завлечь меня к себе, польстить комплиментами, однако, как видите, уловки его оказались тщетными. Единственное, что мне во всем этом понравилось, так это доказательство, что я могу казаться соблазнительной не только сумасшедшему провинциальному крокодилу, и, следовательно, я его не надула, позволив себя полюбить. Но знайте, что даже не из уважения к Вам не позволила я ему себя поцеловать, а потому, что, несмотря на всю свою красоту, он не возбудил во мне никаких чувств. Не вижу никакого смысла целоваться, если при этом ты не отдаешься этому занятию целиком, лишь в таком случае поцелуй приобретает смысл, по крайней мере, в моих глазах. К тому же у меня крайне редко появляется желание познать полноту этого смысла. Это случилось в Чикаго в результате какой-то странной магии, и я до сих пор не могу понять, как именно. О, мой дорогой! Сегодня мне так весело Вас любить! Как бы я насмешничала над Вами, если бы Вы были здесь!

В Париже ясно и холодно, идет снег. Морозно, горячее солнце блестит на белом покрове земли, и это помогает тебе ощутить счастье. Скажите-ка мне, мой милый, если я вероломно похерю Калифорнию, можете ли Вы освободиться от дел с 1 мая по 13 июля для путешествий и любви? Для любви, по крайней мере? Отныне я перестаю себя сдерживать, я поднимаюсь на борьбу, столь же свирепую, как против Пумы. Я стану работать, и никакие улыбки, никакие поцелуи не смогут мне в этом помешать. До свидания… до встречи в один из таких дней.

Значит, Вы снова в меня влюбились!^{149} Это мне по душе. Ваше ласковое письмо тронуло меня до слез. Гватемальский проект меня прельщает безусловно. Из Нового Орлеана разумнее всего было бы полететь самолетом на Юкатан, осмотреть его, потом в Гватемалу, Веракрус и, наконец, в Мехико. Ведь все это некое единство — и географическое, и культурное. Чем дальше, тем больше мне хочется отказаться от Калифорнии. Жду письма из Лос-Анджелеса, чтобы решить окончательно.

День проведен благоразумно: утром писала, затем обед с мамой, сестрой и ее мужем — все печальные персонажи. С 3 до 8 снова писала, потом ужин и немного виски с Сартром после его репетиции. Перед сном все хорошие мои мысли — о Вас: Вы так много даете и при этом никогда ничего не требуете взамен. Вы так тонко понимаете все, что говорится и о чем умалчивается, умеете страстно желать и в то же время терпеть. Я Вас люблю и горжусь этим. Катастрофически Вас не хватает, но мы свое возьмем. И те, кому неведомы подобные страдания, не познают и счастья, которое ждет нас вскоре. Боюсь, что на Лос-Анджелес у меня не хватит ни преданности, ни даже воспитанности, я слишком сильно хочу остаться с Вами. В общем, я колеблюсь. Потом расскажу Вам о моей калифорнийке. Она очень славная, Вы поймете, почему я к ней так привязана. Она для меня почти как дочь, и все же сердце у меня верное.

Муж мой, Нельсон, принадлежу Вам сердцем, телом и душой. Я Ваша. Ждите меня. Целую Ваш сломанный нос, Ваши тинистые глаза, Ваши слоновьи уши, Ваш дремлющий рот, все, все в Вас мне нравится. Спокойной ночи, милый.

                            Ваша Симона

Милейший мой провинциал. Заснеженный Париж вчера вечером был чудесен. Сен-Жермен-де-Пре стал похож на деревушку со спокойными белыми улицами. Весело падали огромные хлопья снега, желтый свет отбрасывал огромные тени. Увы, сегодня почти все растаяло, сделалось черным и грязным. Холод переносится спокойно, потому что можно тепло одеться и согреться. Ничего общего с ужасными военными зимами — до сих пор забыть не могу, — когда спать я ложилась в шерстяных лыжных штанах. Ходили все в дырявой обуви, и холод везде был собачий. Милый мой, сегодня 23 февраля, я познакомилась с Вами ровно год назад. Тогда в Чикаго тоже шел снег. Под ногами было скользко, и Вы держали меня под руку всю дорогу до метро. Помните, как тихой сапой Вы попытались не впустить меня в Вашу жизнь, утверждая, что я неверно набрала номер телефона? Спасло меня только собственное упорство. Рядом с Вами я почувствовала себя в безопасности, спокойно, уютно. Мне и в голову не могло прийти, что Вы в это время готовили мне предательскую западню и собирались заставить меня покорно следовать за Вами до самой далекой Гватемалы. Я и не предполагала, что в моей жизни возникнет нечто совершенно новое, чувствовала себя уже слишком старой для этого. На самом деле, мало что действительно заслуживает интереса и внимания. И вдруг в дар от Вас я получаю вторую молодость, чудесную провинциальную любовь, обернувшуюся интернациональной. И все так восхитительно сладилось, что я до сих пор в изумлении. Однако Вы меня напугали: если Вы действительно такой хитрец, Вы, пожалуй, меня и погубить можете. Возможно, в интересах безопасности не следует пытать счастья и возвращаться в Америку — вот какой вопрос я себе ставлю…