Мой дорогой, уже полночь, и единственный вопрос, который реально передо мной стоит: как вытерпеть еще два месяца, прежде чем я смогу Вас обнять? Ну и ну! Тридцать девять лет я прекрасно прожила, и не было Вам места в моих ночных часах. И это казалось естественным. Почему же теперь так трудно? Вы понимаете? А я нет. Понимаю только, что Ваше отсутствие — для меня адская тоска и адские муки. Впрочем, не совсем адские, поскольку в аду не существует надежды, а я, между тем, не просто надеюсь, а точно знаю, что Вы снова будете лежать рядом со мной. Нельсон, я так хочу Вас. Люблю Вас, супруг мой.

Сегодня утром получила Ваше письмо. Раз уж Вам так не терпится любой ценой узнать, когда Ваша лягушка попадет к Вам в лапы, скажем, что велика вероятность, что это случится к 25 апреля. Моя калифорнийская подруга уверяет, что не слишком огорчится, если я увижусь с ней не раньше октября, поэтому я решила к ней не ехать, а остаться на десять дней в Нью-Йорке, чтобы собрать деньги и соединиться с Вами. Я по-прежнему опасаюсь перемен и испытываю отвращение к точным датам, но в общих чертах все уже вырисовывается довольно ясно. На будущий год, когда Вы, в свою очередь, приедете навестить меня, а я буду допытываться, когда заказывать билеты в Алжир, Вы, безусловно, заявите с непринужденным видом: «Приеду, когда смогу. Будьте готовы меня принять». Мои фотографии на паспорт готовы, я даже заказала несколько нарядов, чтобы блистать элегантностью. По правде говоря, платья предназначены в основном для Южной Америки. Для Вас предусмотрено одно, для Вас и для меня, когда встретимся. Его я обожаю не за то, что буду носить, я за то, что буду его снимать. Надеюсь, что в качестве платья для раздевания оно Вам понравится.

Да, я знаю «Эбони». Один номер мы с Райтом купили в Гарлеме в прошлом году, а до того я просматривала его в Париже. Там был сфотографирован смеющийся Месроу^{150} на гарлемской улице, я слушала оркестр Дона Редмана. Без ума от радости, что еду в Америку, еще не зная, чем это для меня обернется, не зная, сколько ночей предстоит мне провести в томлении и вздохах, потому что я встречу Вас.

В среду у меня свидание с одним эрудитом в Этнографическом музее. Мы с ним организуем роскошное путешествие Гватемала — Мексика.,

Больше ничего значительного. Снег и голубое небо, трудовая лягушечья жизнь. Собираю информацию в библиотеке о том разнообразии способов, которые вы, недостойные мужчины, используете, дабы угнетать нас, бедных женщин. До свидания, тысяча горячих поцелуев моему возлюбленному.

                            Ваша Симона

Доброй ночи, дорогой. Люблю Вас сегодня вечером, как и во все другие вечера. Ночь тиха и туманна, почти нежна (нежные туманные ночи всегда заставляют меня вспоминать Вас, с чего бы?) на фоне скрытой печали Парижа во всей его красе. День был очень удачным благодаря одной замечательной выставке. Знаете ли Вы Пауля Клее? Это художник, умерший в 1940 году, наполовину немец, наполовину швейцарец. Его произведения, поэтичные и пленительные, восхищают меня безмерно. Я немного знала их и прежде. Выставлялись они мало, так как немцы запретили его, объявив декадентом и т. д. Сегодня же представлено более ста картин: итог целой жизни, все о человеке. Неистощимая фантазия, живопись, иногда абстрактная, абсолютно не реалистическая, во всяком случае. Так вот, когда после выставки выходишь в реальную ночь, оказываешься просто в шоке: это абсолютно то же самое. Та же красота, тот же юмор, та же печаль и та же радость вспыхивают в красных и зеленых огнях реальной ночи, что и в ирреальных полотнах с их чудесным колоритом. Мне хорошо сегодня вечером. Не правда ли, вполне подходящий критерий для суждений о литературе или искусстве — когда человеку радостно, что он это увидел и узнал. Ваши книги обладают этим драгоценным свойством. И разве не то же самое требуется от каждого мужчины и каждой женщины? Внушать простое чувство: миру стоит существовать, если в нем случаются подобные события: такая картина, такая книга, такая любовь, такая улыбка.

Выпила стаканчик с одним американским профессором из Колумбийского университета и его женой. Им не удалось привести меня в хорошее расположение духа, и, разумеется, они не из тех, кто способствует желанию жить в этом мире. Однако в Нью-Йорке они были очень со мной милы, и мне было приятно снова увидеться с ними и поболтать об Америке. От них получила книгу Капоте, о которой Вы мне говорили. Он меня заинтересовал, хотя полного доверия нет. А Вам он нравится?

Сейчас во Франции, точнее говоря в Ницце, превосходно играют джаз. Мне время от времени достаются от него лишь крошки в радиоверсии. В среду во второй половине дня мы встречаем Армстронга вместе с неграми, в которых Вы ничего не поняли, а вечером идем слушать его в зал Плейель, это наш Карнеги-холл. Билеты стоят безумно дорого, и все будет ужасно элегантно, откуда и мой скептицизм. Боюсь, что это будет безвкусная туфта. Я Вам потом расскажу. Мой старый друг, молодой человек с трубой^{151} написал репортаж из Ниццы, сплошной энтузиазм. Его собственный маленький оркестрик, который выступает в подвалах, куда я несколько раз рискнула пойти, был единственным французским гостем на фестивале в Ницце. Сколько споров, ссор и сломанных копий по этому поводу! Между тем профессиональные джазовые оркестры омерзительны, а у Виана, хоть в нем играют любители, — очень хороший. К сожалению, давно его не видела, этого молодого человека с трубой, фривольность его сгубила. Книжка, которую он состряпал, произвела невероятную шумиху, как, впрочем, и последовавшие за ней другие, изобилующие непристойностями на американский лад, как он считает. Он заработал уйму денег и теперь ничем другим не интересуется, кроме как делать деньги и видеть свое имя большими буквами на первых полосах газет. Просто гадко видеть ту неразборчивость в средствах, которую позволяют себе сегодня во Франции молодые либо в политике, либо, как этот, в безразличии к политике.

Забавный факт: я Вам уже говорила, что наш манифест потерпел неудачу, но два дня назад мы подписали совершенно аналогичный, не придавая ему особого значения, поскольку считали, что он обречен также, как первый. И, странная вещь, он имеет огромный успех, вся пресса о нем говорит, его подписали депутаты-социалисты и даже коммунисты, готовятся митинги и т. п. Посмотрим, что дальше. Приятный сюрприз, совершенно неожиданный. Один старый друг^{152}, некогда очень близкий, а потом вступивший в РПФ (партия голлистов) и прекрасно отдающий себе отчет в том, насколько в его лавочке все прогнило, попытался, и это было уморительно, убедить нас в том, что гнилью и не пахнет, но он-то знает, что делает. Я удовлетворена маленькой победой Уоллеса^{153}. Она что-нибудь означает? Это результат Ваших замечательных лекций?

Милый мой, так хотелось бы поболтать еще, но сон меня сморил. Разумеется, сон не может победить любовь, это лишь другое состояние любви: свернешься под одеялом, и тебе кажется, что уже не 28 февраля, а 28 апреля. Сейчас я закрою глаза, вытянусь, обнявшись с Вами, и засну, прижавшись щекой к Вашему плечу. Нельсон, я люблю Вас очень, я принадлежу Вам. Поцелуйте меня. Ладно, писать об этом — бесполезно. Знаете, Нельсон, правда же, Вы это знаете? Так вспомните же.

Первый день весны, пленительный и нежный, чуточку с печалью. Но в сердце моем печали нет. Вы как-то мне сказали, что я жду радости и печали одновременно. Так вот, знайте, приехав к Вам, я отказываюсь от печали. У меня сверкающий новизной паспорт с отвратительной маленькой фотографией, сверкающие новые одежды — в процессе производства, и только сердце мое не назовешь засверкавшим заново, оно и прежде пламенело.