Я хочу вернуться домой, мой милый, немножко почитать и задремать в Ваших объятиях. Если хотите продемонстрировать Вашу деловитость, справьтесь о возможных вариантах проезда из Нового Орлеана в Веракрус. Разумеется, больше трех дней в Мехико мы не останемся, потому что городу не хватает обаяния, тогда как страна просто восхитительна. Ответьте-ка мне, мой дорогой, что Вы думаете о том, чтобы мы заключили между собой некое соглашение. Поскольку оба мы люди властные и в равной степени любим все организовывать и планировать, предлагаю разделить сутки на две половины. Вы будете ночным организатором (говорят, что Вы это умеете), и я слепо готова Вам подчиняться, а я, со своей стороны, займусь дневным досугом, и здесь Вы будете слепо подчиняться мне. Ну, как?

Скоро Вы получите из одного нью-йоркского журнала 250 долларов, которые мне удалось для нас заполучить. Пожалуйста, не отдавайте их крашеной блондинке, не просаживайте в покер и не проедайте на ромовых бабах. Сохраните их для нашего путешествия. Надеюсь скоро добавить к ним и другие. Эти мне достались легко: дала одну главу из моей книги о женщинах некоей новой газете, которая должна была выйти, но не вышла. Я положила в карман 500 долларов (из них половину растратила в прошлом году, еще не зная, что мы отправляемся в путешествие), но текст использован не был, что и прекрасно, так как газета эта, как мне сообщили, входит в ту же гнусную шайку, что и «Таймс», и «Фэмили лайф». Теперь, если найду покупателя, могу продать вещь еще раз.

Сохраните ли Вы для меня ту хорошую английскую книжку? Я с наслаждением открою ее на Миссисипи в те дни, когда у Вас будет дурное настроение и Вы не станете со мной разговаривать. В подобных случаях я предпочитаю книгу слезам. Снова усердно тружусь над книгой о женщинах. Когда она будет закончена, мой дорогой, мужчины будут знать о женщинах все и, боюсь, могут потерять к ним всякий интерес. Это, безусловно, произведет в мире революцию. Для крокодилов же и лягушек это совершенно не важно.

Только что ко мне подходил очень красивый американец с черной шелковистой бородой, с глазами и волосами черного бархата, тот самый, что несколько месяцев назад подарил мне розу. Мы встречаемся почти ежедневно и никогда не разговариваем. Но сегодня он приблизился к моему столику, чтобы пригласить на завтра к себе в ателье вместе с Эллен Райт, сам он художник, поэт, зовут его Пума: Вам это имя что-нибудь говорит? Он считает, что мой английский язык хорош, и я не понимаю, почему Вы — единственный, кого он заставляет корчиться от смеха. Полагаю, что по причине грубости Вашего собственного языка Вы теряете чувствительность к вариантам, более рафинированным. Интересно, удастся ли мне заставить Вас приревновать меня к этой пуме? Или же Вы до такой степени фат, что ставите крокодила выше пумы и уже ничего не боитесь? Это сумрачный бородатый романтик, очень молодой, настоящий любитель красивого английского языка, способный оценить его на слух. Ну что, задевает за живое? Забеспокоились?

Ах, нет, разумеется, нет, и Вы правы. Не знаю, побеждают ли крокодилы пум, но знаю, что моя лягушачья судьба связана с крокодилом. Жду Вас, мне Вас не хватает, жду, и буду ждать, пока снова не стану Вашей женой.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. Я слишком много работаю, чтобы хоть малейшее событие вклинилось в мою жизнь. Очень хочется как можно скорее закончить эту новую книгу, ей посвящено все мое время. Я даже не пошла смотреть картины пумы. Спасибо за названия, но боюсь, что ничего этого нет в нашей маленькой библиотеке. В любом случае сейчас мне не до чтения; я куплю несколько книжек на время нашего путешествия и на после возвращения «к себе домой». Как Вы думаете, не слишком ли нахальным смотрится союз организованных крокодилов?! И вот Вам ответ от сообщества лягушек: «Совершенно невозможно Вам точно сообщить, когда именно будет послана к Вам наша самая драгоценная лягушка. Наверняка не раньше 1 апреля, наверняка не позднее начала мая. Будьте уверены, что Вас ждет такое вкусное, такое красивое и такое долгое угощение, что не столь важно, будет ли оно двумя неделями раньше или двумя неделями позже». Два месяца мы точно будем вместе.

Два или три дня назад я послала Вам кое-что, что должно Вас заинтересовать. Друг мой, Вы помните скульптора?^{142} Он с большим успехом выставляется в Нью-Йорке, и Сартр написал о нем хорошую статью. Мне прислали каталог выставки с множеством прекрасных репродукций его произведений и с переведенной на английский язык статьей Сартра. Скажите мне, что Вы об этом думаете. Вы любите скульптуру? Я не очень, но именно эта трогает меня бесконечно, и мне хотелось бы сойтись с Вами во вкусах.

Моя русская подруга по-прежнему в плохом состоянии — температура и т. д. Как грустно, выглядит она уже наполовину мертвой, боюсь, и правда умрет через год-другой. Конечно, всегда она была эгоисткой, но полной жизни, огня, иногда очень нежной, приятной для зрения и слуха, с нею вдоволь можно было нахохотаться. Сейчас она похожа на страшненькую старушку, она безобразна, эгоизм ее обернулся проклятием, она никого не способна больше любить: сухая, ледяная, отчаявшаяся; и пороки свои она сознает. Даже муж, который проявляет к ней прямо-таки ангельскую доброту, желает ей смерти. Сама она в определенном смысле желает для себя того же. Ненавидя мысль о смерти, отказывается тем не менее лечь в постель и даже и не пытается лечиться. Виновная и невинная одновременно, она убивает себя, и мы убиваем ее. Мне всякий раз мучительно это видеть.

Репетиции пьесы Сартра вот-вот начнутся, и, как всегда, на пути у него множество препон. Кажется, я говорила Вам, что он написал эту пьесу, чтобы помочь двум подругам — одна из которых сестра Ольги^{143} — стать настоящими актрисами. Увы, дело в том, что ни у одной таланта не оказалось. Это создает трудности: надо искать им замену, приглашать режиссера и т. д. С утра до вечера он воюет с людьми театра, и я вспоминаю свой собственный театральный опыт, показавший, какие чудовища все эти люди театра. До свидания, мой дорогой. Сегодня во второй половине дня собираюсь написать большой кусок своей книги. До свидания, до свидания.

Разлюбезный мой весенний муж. Сегодня пришло от Вас хорошее письмо. Спасибо за фотокарточки, они превосходны. Откуда Вы их выкопали? Спасибо за литературные рекомендации. Я уже читала «Мисс Всех Скорбящих»^{144}, мне понравилось, и «Эбони»^{145}: Вы пишете туда? Я могла бы здесь его достать. Дорогой мой, Вы уж слишком чувствительны, раз Вас раздражает история с Родити. Ни к чему это. Даже с очень мудрым крокодилом может случиться, что он переспит с малозначительной женщиной. И потом, несмотря на свою посредственность, она как будто была сильно привязана к Вам. Так что смело можете себе сказать: «Ладно, большого зла я ей не причинил, потому что спала она просто с каким-то писателем». Или же: «Ладно, не такой уж посредственностью была эта женщина, раз держалась за меня». Вы получите таким образом удовлетворение, избавитесь от угрызений совести и испытаете чувство приятной гордости за себя. Однако Вы чувствительны без примеси тщеславия и поэтому, скорее всего, говорите себе одновременно следующее: «Я причинил ей зло» и «Она была сговорчивая женщина», — испытывая в одно и тоже время и угрызения совести, и стыд. Это уж слишком, мой дорогой. В конце концов Вы не нанесли никакого ущерба ни ей, ни себе. Я знаю истории и похуже, и даже сама была их сюжетом. Не скрою, я обрадовалась, констатируя в Вас подобную чувствительность, поскольку я сама такая. Не по любому поводу, конечно. Нередко я обнаруживаю истинно крокодилью толстокожесть, и только по отношению к тому, что действительно дорого моему сердцу, — к некоему «дичку», например, которого я люблю. Надо подумать над этой опасностью и позаботиться о том, чтобы не заставлять друг друга страдать, если уж мы оба такие хрупкие создания. Странно, однако. Уверена, что никаких специальных мер нам принимать не нужно, что нам не суждено причинить друг другу боли, и каждый проявит достаточно тонкости, угадывая любовь в сердце другого. Разве не так? Я начала заниматься паспортом, бронированием билетов, деньгами. Стала верить, что, возможно, увижу Вас через два месяца, максимум — через три. В любом случае увижу. Это реальность, а вовсе не греза! И сердце мое трепещет от радости.