Ездили смотреть «Убийцы среди нас»^{140}. Если когда-нибудь эту картину покажут в Чикаго, бегите бегом, чтобы увидеть. Разумеется, речь идет о чувстве вины, прекрасно передано ощущение Берлина и немецких проблем.

Ну, вот и снова я, мой дорогой. Завтра в полдень отъезд, прибытие в Париж в четверг вечером. Пакет сей снесу на почту; разве можно называть это письмом? От Вас я никогда такого огромного не получала. Надеюсь, что Вы проявите терпение в дешифровке, поскольку от меня потребовалось много терпения, чтобы его написать. Я бы еще уйму всего могла бы рассказать. Это путешествие дает пищу для размышлений. На сегодня же хватит. Какой же великой любовью надо любить человека, чтобы послать подобное письмо, да еще и на иностранном языке. Если захотите доподлинно узнать, до какой степени я Вас люблю, подсчитайте количество использованных мною знаков: сколько а, сколько б и т. д. Запишите это число, затем помножьте его на 10 345, и Вы получите примерное количество поцелуев, которыми я намерена Вас одарить в течение жизни.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Всегда приятно вернуться в Париж и обнаружить там ласковое Ваше письмо. В поезде я знала, что найду его, отсюда и возникала иллюзия, будто я еду к Вам. Нет, милый мой, пожилая дама на детских фотографиях не имеет никакого отношения к бабушке, это кто-то вроде кормилицы, о которой мне рассказывали (сама я ничего не помню), что она была очень славная и я ее безумно любила. На фотографии, где я уже большая, я выгляжу неловкой и уродливой, знаю. Я даже сомневалась, стоит ли ее посылать вместе с другими, но Вы должны знать все. Да, я была несговорчивой девицей; лет до десяти у меня случались приступы страшного гнева против взрослых, я могла так возопить на улице или в общественном парке, что ко мне начинали сбегаться благонамеренные дамы с конфетами, дабы узнать у моей бонны (уже другой), не мучают ли этого ребенка. Они пытались меня ласково погладить по головке, а я в ответ отчаянно брыкалась. Я была способна броситься на землю и вопить, лягаться часами. Позднее я стала набожной, любила Господа, смирилась — на какое-то время. Я Вам об этом много чего порасскажу на Миссисипи. Ну а вы? Почему бы и Вам не прислать старые фотографии? Или новые? Вот Вам еще три моих. Та, что напечатана в газете, сделана на вокзале, когда мы приехали в Берлин, на других все разъяснения написаны на обороте. Думаю, что с этими Симонами Вы не знакомы, я и сама их не знаю, и все же посылаю Вам, ибо они считаются Вашей женой, которую Вам полагается любить.

Я видела «Месье Верду» на Бродвее, вдень выхода его на экраны. Была скорее разочарована, хотя, надо признаться, многого ждала, как от «Золотой лихорадки». Я люблю Чарли и очень боюсь, что он умер, а Чарли Чаплин его не заменит. Конечно, есть замечательные моменты, но самому персонажу не хватает правды — я не так верю ему, как верила прежде Чарли. Не то чтобы Чаплин построил свой сценарий слишком дерзко, наоборот, он скорее грешит застенчивостью, неумением точно определить, кто такой Месье Верду, не определена также позиция относительно поэзии и реализма, вот почему результат не впечатляет, как Вы говорите. И все же интересно, однако я надеялась увидеть что-то на уровне великого Чаплина. Я Вам говорила, что встречалась с ним в Нью-Йорке? Целый вечер выслушивала его разглагольствования, и сам он тоже в какой-то степени меня разочаровал, хотя у него и были очаровательные моменты. Однажды в Утрехте, в маленьком музее я обратила внимание на картины художника былых времен, художника неумелого, неловкого, наивного, но в превосходных его портретах была душа и обаяние. Потом он побывал в Италии, где восхищался Тицианом и итальянскими виртуозами. Вернувшись, уже ничего хорошего не написал, — художник кончился. Очень опасаюсь, как бы подобное не случилось и с Чаплином. Что-то пропало с тех пор, как он знает, что именно хочет делать, и тем не менее это ему никак не удается. Я сержусь на него за это, потому что очень сильно его любила. Даже в «Месье Верду» есть ослепительные выдумки. Вы согласны?

Хочу предоставить Вам случай меня посрамить, ибо я не из тех, кто любой ценой и во что бы то ни стало жаждет победы. Перечитала «Сын Америки» и «Черный» (бегло) и признаю, что «Сын Америки» намного лучше, Вы были абсолютно правы. В данный момент коммунисты нападают на Райта самым подлым образом, суют его в общую кучу с Сартром и плюют на них обоих, распространяя при этом самые отвратительные и пошлые сплетни. По мнению одного молодого критика-коммуниста, мы больше не имеем права напоминать о плачевных условиях жизни обездоленного люда, цветных, бедных, короче — всех отверженных, кем бы они ни были: отныне следует воспеть Надежду! Райта он обвиняет, во-первых, в том, что тот публикуется в «Тан модерн», во-вторых, что неграм он придает черты скотские, жестокие, примитивные, в то время как на самом деле они столь же безупречны и цивилизованны, как образцовые коммунисты. Он утверждает, что Райт специально придумывает расовую дискриминацию, чтобы помешать белым и черным пасть в объятия друг другу, к чему они стремятся всей душой. Как бы мы ни относились к Райту, какие бы оговорки ни делали на его счет, сей образец коммунистической критики представляет собой одну из самых больших подлостей, когда-либо попавшихся мне на глаза. Автор опуса — бывший ученик Сартра^{141}, которому тот постоянно помогал, когда он был молод и неврастеничен, который до сих пор продолжает присылать Сартру свои книги с теплыми посвящениями и при этом льет на него помои в газетах. Если я вообще об этом говорю, то лишь потому, что эта писулька появилась сегодня и всех нас вывела из себя. В длиннющей статье о хорошей и плохой американской литературе все авторы-коммунисты фигурируют, разумеется, среди хороших, а не коммунисты — среди плохих. Вы над этим посмеялись бы, как над Бромфилдом, хотя по прямо противоположному поводу.

Сейчас 22 часа. В нашем с Вами распоряжении прекрасный вечер. Я уже поужинала, одна, очень легко и теперь сижу в «Де Маго», совершенно пустынном в этот час. Тепло, уютно, пью коньяк, держа Ваше письмо на коленях. Ваша улыбка плывет в тумане, на расстоянии в три месяца, с каждым днем она становится все ближе, и с каждым днем все глубже моя любовь к Вам; Вы делаете меня счастливой.

Итак, в четверг утром я выехала из Берлина. Комфортабельный поезд со спальными вагонами, но без вагона-ресторана. Нам приготовили бутерброды; мой организм, к несчастью, не принимает масла, не могу его есть. Нет, совсем не могу, и, пожалуйста, не пытайтесь изменить меня, когда по возрасту я Вам почти в бабушки гожусь. Поскольку хлеб, естественно, был намазан маслом, Сартр, очень довольный, уничтожил весь запас бутербродов, а я целые сутки стоически затягивала потуже поясок. На территории Германии продолжалось это тягостное ощущение неправильно выбранной позиции — на стороне победителей. На границе между русской и американской зоной поезд остановился, все немцы обязаны были выйти и ждать на холоде, пока проверят их паспорта и пр. Они улыбались, неся за спиной рюкзаки и жалкий свой багаж, и я вспомнила такое же долгое унылое ожидание на холоде и под дождем, такие же переполненные и грязные вагоны, в то время как немцы сибаритствовали в спальных вагонах. Теперь, в обратной ситуации, нам было не по себе, мы как бы чувствовали себя виновными. Не нужно было ни выходить, ни даже ждать, наши вагоны продвигались вперед беспрепятственно. На следующий день мы оказались в Бельгии. Увидели невероятное: кокетливые и чистенькие городки — ни руин, ни обломков! Я читала переписку Ван Гога. Очень горюю, что она не переведена на английский. Вы влюбились бы в этого человека, нет никого лучше, теплее, чище, даже Вы не можете его превзойти. На Миссисипи я расскажу Вам, каким образом Ван Гог отрезал себе ухо и принес его в обертке из прекрасной шелковой бумаги одной девице из борделя и почему он покончил с собой после долгого тяжкого труда, не сумев продать больше ни одной картины и не увидев больше ни одной статьи. Он переносил все тяготы, не переставая работать, любить людей и искусство. Я расскажу Вам о его замечательном брате, который всю жизнь содержал Ван Гога, давая ему возможность работать, и умер от горя через шесть месяцев после того, как брат покончил с собой в приступе безумия. Красивая история об одном из великих — я в этом убеждена — художников.