В субботу утром снова Берлин, хождение по улицам вместе со знакомыми французскими журналистами (один из них — бывший ученик Сартра). Снова вернулись на Курфюрстендам. В среднем немцы зарабатывают от 200 до 300 марок; то, что можно купить по карточкам, стоит не больше 40 марок. Стало быть, покупая лишь им положенное, они тратят 40 марок, и этого едва хватает на две недели жизни. Отсюда потребность в черном рынке, где все безумно дорого, им и не подступиться. Пачка сигарет (двадцать штук плохих французских сигарет) стоит 30 марок, фунт масла — 800, и все в таком роде. То же самое и с вещами. К счастью, вещей, как правило, у них за последние годы накопилось много, больше, чем у американцев и французов, так что и сейчас еще хватает. Многие женщины носят меховые шубки, правда, никакой косметики, и большинство ходит в брюках; мещанское сословие щеголяет в дорогих пальто. В действительности наблюдается достаточно ярко выраженное неравенство: да, значительная часть населения живет в убогих лачугах, но некоторые наслаждаются прекрасными квартирами в центре. Занятное явление: ни одна лавочка не торгует дешевыми или хотя бы не слишком дорогими вещами (почти никто не торгует обычной одеждой, обувью и т. п.), зато многочисленные роскошные магазины на первых этажах разрушенных домов предлагают платья за 2 000 марок, драгоценности, столовое серебро, старинные книги, бесценный фарфор и пр. Немцы продают свои драгоценности и фарфор ради хлеба насущного. Никогда и нигде я не видела столько хрупких китайских сервизов, тончайшего стекла и редких книг, как в этом нищенском городе. Огромное количество антикваров. Еще один любопытный феномен — «обменный магазин»: горы обуви, рубашек и пр., но купить ты не можешь ничего, только обменять на то, что нужно владельцу лавки. Это прекрасно организованная торговая структура. Все лавочки, кафе, все живое располагается в подвалах. Люди довольствуются укреплением того, что не полностью рухнуло, а дальше высятся руины.
Мне объяснили, что самой большой трудностью при восстановлении Берлина окажется его разрушение, потому что, как я уже сообщала, стены крепкие и держатся хорошо. Сегодня несколько вагонеток очищают проезжую часть улиц от камней и кирпича, но этой малой уборки уже явно недостаточно.
Обед с французским лютеранским пастором, который, хоть и христианин, а полагает себя экзистенциалистом. Мне он понравился, по крайней мере, не прибегал ни к фарисейской морали, ни к предвзятым социальным суждениям, подобно здесь же присутствовавшему омерзительному генералу. Этот пастор часто посещает семерых главных нацистских преступников, которые избежали смертного приговора на Нюрнбергском процессе, в частности Гесса и прочих, и хорошо о них отозвался. После слишком короткого отдыха возвращение в Берлин. Не знаю, почему шофер (французский солдат) тоже взял на себя инициативу покатать нас по городу. И мы с Сартром вдвоем катили по предместьям, вместо того чтобы ехать на коктейль. Туда в результате явились с опозданием на час, что, конечно, заслуживает порицания, однако не в большей степени, чем сам коктейль: двести персон, все очень важные, речи и вспышки магния — беспрерывно. Немецкая католическая писательница, эта уродина, подарила мне орхидею, говоря, что я сама будто бы напоминаю орхидею! Их изумляет, что экзистенциалистка — и вдруг совсем не страхолюдина. Везде нас с Сартром объявляют мужем и женой. Им известно, что это неправда, они же делают вид, что верят в наш брак, так как было бы аморальным приглашать нас вместе, если мы не супруги. О, эти люди! Они смердят. Начало письма я писала, как раз вернувшись с этого вонючего коктейля, который имел место в прекрасном доме на Курфюрстендам, и меня еще колотило от раздражения. Сартра я оставила в Берлине с друзьями.
В воскресенье, в другом большом и унылом кафе, где клиенты поглощали унылую серую пищу (по цене нескольких карточек), я пила какой-то дрянной напиток и прочла рассказы О’Хара. В 2 часа явился Сартр в сопровождении человечка; все утро они вели дискуссию с маристами{139} и католиками. Так вот, маристы и даже русские, послушав его, поняли, что он ничего общего не имеет ни с нигилистами, ни с продажными приверженцами американского капитализма, что он действительно левый, сторонник реальной и конкретной свободы, справедливого построения общества и т. д., и, поняв это, сделались так радушны (я имею в виду русских), что пригласили нас в свой клуб. Но до того состоялся мерзкий обед в английском клубе с мерзкими людьми, среди них женщина, уродливей которой я в жизни не видела (не та, про которую я уже писала, другая: когда я встретила первую, я еще не знала второй, действительно самой безобразной). Она профессор философии в Берлинском университете: совершенно мужское лицо в прыщах, очки, тучный женский торс в черном шелке — сочетание невероятное. С нами раболепна до крайности, какой-то жирный слизняк, пресмыкающийся и вкрадчивый, вне себя от любви к Франции и прочее. Блевать хочется.
Во второй половине дня, к счастью, пошло гораздо лучше, состоялась встреча с дюжиной студентов, мальчиков и девочек, с которыми мы поговорили спокойно, дружелюбно и с пользой. Они рассказали нам, до какой степени сурова материальная сторона их жизни: почти нечего есть, почти нет книг, бесконечные переезды в поездах и автобусах, по часу, а то и по два утром и вечером, причем в поездах так тесно и так холодно, что даже читать невозможно. Вина и надежда — вот что занимает их мысли, все еще и навсегда, выглядят они смятенными, трогательными, преисполнены усердия и, вопреки всему, пытаются жить. На самом деле, как они признались, вовсе не все немецкие студенты похожи на них, многие сохраняют яростный национализм, ограниченность и плохо настроены. Но эти, скверно одетые, бледненькие, меня по-настоящему взволновали, особенно девочки с их штопанными чулками и плохонькой обувью, жиденькими волосами и прекрасными глазами.
Наконец — какое испытание! Состоялась премьера «Мух». Для этого и понадобился мне вечерний туалет, в результате даже и недурственный, просто длинная черная юбка и красивая блуза, то и другое мне идет, и я не слишком-то противилась этому переодеванию. Что касается спектакля, то это просто стыд. Постановщик со всей решительностью превратил пьесу в нигилистическое произведение, полностью уничтожив некоторые сцены и направляя актеров таким образом, чтобы получить нечто совершенно противоположное задуманному Сартром. И все выглядело уродливо — костюмы, жесты, декорации, все. Никто не способен изуродовать веши лучше немцев, если они как следует постараются. Актеры все время орали, потели, катались по полу, кубарем летели с лестниц: просто сумасшедший дом какой-то. Французы единодушно расценили это как провал. Но немцы полчаса аплодировали, для них это был настоящий триумф, отчего приезд Сартра становится в их глазах событием. Сам Сартр, когда его вытолкнули на сцену и устроили ему овацию, меня просто умилил, настолько подобный успех, основанный на столь очевидном недоразумении, приводил его в замешательство и удручал. Увенчалось все долгим ужином в русском клубе со скверной едой и разливанным морем водки. Приятно было побеседовать с немецкими и русскими коммунистами, они действительно вызывали симпатию, произносили дружелюбные речи, в то время как французские коммунисты, и Вам это известно, готовы разорвать нас в клочья. Мы сумели объясниться по поводу многих вещей.
Всем мы объявили, что уезжаем вчера, чтобы еще на два дня остаться инкогнито и делать все, что нам вздумается. В результате прекрасно провели день. Отправившись спозаранок на поезде в Берлин, мы много ходили по городу, заходя в кафе и разглядывая людей. Не обошли и пивных. Так вот, за весь день (с 10 часов утра до 3 часов ночи) нам не удалось раздобыть никакой пищи, поскольку у нас не было карточек. Что касается так называемых кофе, пива и пунша, то это была запредельная гадость. Собственными желудками познали мы Германию для немцев. Есть всего одно большое кафе, где играют два оркестра, люди танцуют, другие люди пьют, и все курят; это чуть-чуть напоминает старый Берлин, но то, что там едят и пьют, не поддается описанию! В 19 часов нам удалось попасть на отличный спектакль в лучшем кабаре. Это было ревю артистов мюзик-холла, с танцами и песенками на тему современной немецкой жизни. На первый взгляд, очень смешно, по сути же — мрачно и тревожно. Саркастические смешки по поводу нищеты немецкого народа, союзников, которые наперегонки закармливают этот народ прекрасными речами, возвышенными идеалами, коммунизмом, реализмом, экзистенциализмом, клятвами и надеждами, и при этом ни обуви, ни хлеба. Лучше в этом жанре ничего не видела. Поскольку до 3-х часов ночи мы проговорили кое с кем из интеллигенции, легла я поздно. Потом был последний и очень скучный обед с дипломатами. Эти официальные лица ухитряются, живя в Берлине, не заметить ни одного немца. Они оторопели, узнав, что мы ездили на метро — сами они до него не снисходят. Их образ жизни — исключительно и отвратительно французский: интересуются они только супружескими изменами, скандальчиками, ничтожными сплетнями. Безмозглое отродье, ни сердца, ни живой крови, ни энергии, и, кроме шикарных квартир и обязательной болтовни, ничто их не занимает. Дело происходило у посла, самого важного француза в Берлине. Комическая интермедия: пока я Вам писала это нескончаемое письмо, приходил некий молодой субъект — сообщить, что Сартр стибрил пальто посла, оставив ему взамен свое! Я, конечно, заметила после обеда, что пальто на Сартре почти волочится по земле, и могу вообразить, каково было послу натянуть на себя пальтишко Сартра. Бедняга совершенно растерялся, даже как будто и рассердился. Я очень довольна. Уж очень гнусный тип этот министр.
