Ну вот все о негативном. Положительное: видеть Берлин — зрелище необычайно интересное и патетическое, которое стоит того, чтобы стерпеть все маленькие неприятности, изложенные выше. Вы бывали в Берлине? Помнится, в Германию Вы ездили и очень ее полюбили, но в Берлине, кажется, не были.

Сартр прочел длинную лекцию о «Мухах» в одном большом театре, потом состоялась серьезная дискуссия. Поскольку он говорит по-немецки, а я ровно ничего из сказанного не поняла бы, я от мероприятия уклонилась к великому возмущению французика и его жены. Я выехала из Фронау вместе с ними, и они оставили меня у театра, где огромная очередь ожидала лектора. Весьма характерно для Берлина: здесь страстно любят театры и кино и ходят туда не только, чтобы развлечься и забыться, но чтобы найти ответы на вопросы. На Курфюрстендам, среди руин и обломков, с утра до вечера стоят в очереди, чтобы купить билеты. «Мухи» интересуют их чрезвычайно. Пьеса была написана во время оккупации, и вот ее суть: когда по своей вине попал в постыдную ситуацию, бесполезно изнурять себя угрызениями совести, надо пытаться действовать и что-то менять. Немцы примеряют эту мысль к своему нынешнему положению. Многим это не нравится, все русские и немало французов хотели бы запретить представления. Американцы, напротив, исходя из своей немецкой политики, вполне удовлетворены. Вы, очевидно, знаете, что представленные здесь образцы Ваших соотечественников — самого худшего свойства. Произведены массовые чистки, всех либералов, сторонников Рузвельта изгнали, всем заправляет фашистская банда; французы тоже ужасные националисты, хотя некоторые заискивают перед всемогущими русскими и рабски им повинуются. А что касается «Мух», то немцы проявляют к ним невероятный интерес и готовы платить за одно место от 500 до 1000 марок (на 300 марок в среднем можно жить месяц) или даже дать за означенное место двух гусей. А Вы можете себе представить, что означает гусь в этой стране, где почти нечего есть. Сегодня утром я бросила всех этих людей и отправилась бродить по Берлину пешком и на воздушной железной дороге: руины и развалины, насколько хватает взгляда, прежде чем доберешься до Курфюрстендам, по-прежнему наиболее оживленного места в городе. Полчаса искала какое-нибудь кафе, пусть бар или ресторан, где можно было бы посидеть. После бесконечных поисков обнаружила лишь кафе, в котором пить нечего, а в качестве единственного блюда предлагали какое-то подобие супа. Вы и представить себе не можете всю печаль и убожество таких заведений, всю печаль и бесконечное отчаяние жителей Берлина.

В четверг, устроившись во французской гостинице Фронау, мы отправились обедать к человечку в его красивый дом, где тепло. Французы живут в элегантных жилищах, им удается раздобыть и уголь, и хорошую еду (правда, и все союзники делают то же самое). Но нам очень хотелось увидеть Берлин, мы откланялись и добрались на метро и на поезде до Александер-плац. Когда-то это была площадь наподобие Таймс-сквер в Нью-Йорке, кишащая народом, сегодня — одни лишь стены, за которыми — ничего. Я как будто говорила Вам, что, когда Сартр целый год жил в Берлине, я приезжала к нему примерно на месяц в 1932 году — очень давно! Мы были взволнованы, увидев город в таком состоянии. Если не знать, каким он был прежде, то и представить себе невозможно, до какой степени от него ничего не осталось. Некая своеобразная красота исходит от того, что не полностью стерто с лица земли, — как в Лондоне или в Гавре. Стены, каркасы домов стоят, но полые, между стенами — ничего, пустота. Похоже на сюрреалистический кошмар. Квартал вокруг Александер-плац всегда был очень бедным, но сейчас горы кирпича, зияние пустоты, торчащее железо, грязь, щебень превращают его в нищий Вест Мэдисон, по которому в дождливый день бродят бездомные бедолаги. Лица — серые от голода, много хромых, искалеченных, потерявших руку или ногу во время бомбежек с воздуха, просто толпы. Людям не хватает одежды, они собирают по улицам дрова и постоянно таскают с собой разные предметы — в рюкзаках или на тележках. Еще во время оккупации я заметила, что те, кто живет в нищете, вечно носит с собой мешки и пакеты. Потом мы побывали на Унтер ден Линден, бывшее Чикаго-авеню Берлина; улица пуста, все взорвано. Огромный парк Тиргартен потерял свои деревья, вырубленные жителями зимой на дрова, вместо деревьев они разбили огороды, где выращивают репу и картошку. Теперь его называют не Тиргартен, а Гемюзегартен^{138}. На Курфюрстендам народ побогаче, она не выглядит вовсе безысходной, но когда наступает ночь, эти бесконечные…

Неожиданно у меня кончились чернила, и я вынуждена была остановиться. А теперь мы проведем вместе целый вечер, мой дорогой, Вы и я. Сейчас 19 часов. Я только что вернулась в темном и мрачном поезде, битком набитом истощенными немцами, в свою теплую и комфортабельную комнату; заказала хлеб, конфитюр и кофе (если можно это назвать кофе), и до завтрашнего утра нет у меня других дел, кроме как писать Вам, читать и спать. Снаружи — сырая черная зима.

Мне столько нужно Вам сказать. Страшно делается. Из любви к Вам все же попытаюсь, потому что знаю: слушать истории Вы любите почти также сильно, как их рассказывать. Возвращаюсь к послеобеденному времени первого дня, четверга. Окинув первым взглядом мрачный Берлин, мы в присланной за нами машине вернулись во Фронау, чтобы отужинать у человечка вместе с Родити, еще одним ничтожным американским политиком, не менее противными французскими дипломатами и спятившей венгерской графиней в очень красивых волосах и королевском наряде, женщиной, глупее которой я в жизни своей не встречала, просто блистательная дура. И весь вечер она не закрывала рта. Посол Франции приветствовал Сартра, хотя на самом деле, как Вы прекрасно понимаете, все это благонамеренное, ура-патриотическое и зажиточное отродье его ненавидит. Мерзостный вечер, но мне так интересно было увидеть Берлин, что в конце концов это не так уж и важно. На следующее утро «комендант» повел нас на «экскурсию» по развалинам. Впечатление волнующее, как и накануне. Были в канцелярии Гитлера, построенной как настоящий дворец, теперь искореженной и взорванной, в бункере, где он под конец укрывался и где, скорее всего, и умер; видели множество полностью разрушенных улиц, городских памятников и парков. Комендант никак не хотел признать, что люди на улицах бледны и что нам встречается слишком много калек. Обед с русскими дипломатами, немецкая писательница, католичка, невообразимого уродства, и ее муж. Честно говоря, русские Сартра не любят, поскольку он не коммунист, хотя делают вид, что дружески к нему расположены. Немецкая чета была отвратительна, они каялись перед русскими в немецких грехах, хотя, будучи добрыми католиками, русских не любят, но боятся.

Эта проблема раскаяния — для немцев решающая. На всех лекциях и дискуссиях, да и в частных беседах у них одно лишь на устах: угрызения совести. Однажды Сартр говорил с ними на эту тему три часа кряду. В сущности, все или почти все немцы, с которыми мы встречались, — антифашисты (или хотят слыть таковыми); многие из них коммунисты, и все полагают, что Германия должна покаяться, и испытывают угрызения совести. Позиция Сартра заключается в том, что они действительно должны признать коллективную ответственность за все совершенное и сохранить чувство вины, ибо в определенном смысле все виновны в том, что случается, и в особенности — в твоей родной стране. Однако чувство вины и признание ответственности не означает ни стыда, ни униженности, ни угрызений совести, а лишь осознанные намерения правильно действовать в будущем. Тема эта живо интересует большинство студентов, писателей, интеллигентов, с которыми мы разговаривали, они упорно спорят между собой, именно эту проблему «вины» хотят они обсудить немедленно.

После обеда — прием в муниципалитете. Это некий совет, управляющий городом под контролем союзников. Скучные речи, пустые слова и впустую потраченное время. Потом в унылом — о, каком же унылом — кафе мы пили нечто вроде пива, с отвратительным запахом, и рассматривали публику. Там мы почувствовали, что мы и в самом деле в Берлине, и дело пошло получше. Когда американцы пригласили нас поужинать, мы предвкушали отличную еду и выпивку, поскольку самые богатые из союзников именно они. Увы, мы попали в западню, оказались в ловушке! Они затеяли трехчасовую дискуссию, о которой я уже говорила, вовсе без напитков, если не считать чашечки эрзац-кофе ровно в полночь! Печально. Итак, дискуссия с немцами на тему о раскаянии, надежде, свободе. Очень интересная. Я познакомилась с весьма привлекательной женщиной Анной Зегерс. Вы что-нибудь слышали о ней? Автор романа «Седьмой крест», по которому снят превосходный фильм, гораздо лучше книги. Белоснежные волосы, прелестное лицо, улыбка, особенно глаза. Настроена как коммунистка, нападала на Сартра, но довольно мило. Как обычно, католики, протестанты и коммунисты сменяли друг друга. Все тянулось бесконечно долго и почти все время на немецком языке, которого я не понимаю или понимаю плохо. Я падала от усталости.