Вчера появился муж моей сестры, обедала с ним и моей матерью. Они беспрестанно ссорились. Оба были не правы, оба вели себя в равной степени мелочно. Я питаю отвращение к мелочным людям. Не выношу ни его, ни ее. Конечно, он оказался в тяжелом положении, без работы (сократили должности чиновников) и без крыши над головой. Через месяц из Югославии вернется моя сестра. Они остались без гроша и не знают, что делать. Мать моя могла бы их выручить, предоставив им свою квартиру. Он нисколько не сомневается в своих правах на помощь со стороны всех окружающих, а я ненавижу людей, хоть в малейшей степени претендующих на свое право в отношении кого бы то ни было. Мать моя достойна порицания, но она — старая женщина, и ей было бы слишком трудно оставить свои владения и на целые месяцы куда-то уехать в одиночестве. Стало быть, он тоже достоин порицания. Я нахожу, что все дело дурно пахнет. Кроме того, он злится, потому что в июне у моей сестры будет выставка, она выставляет свои картины в одной галерее, и он считает, что я должна при этом присутствовать. Так вот меня не будет, и Вы знаете, по какой причине. Каким образом могла бы я прибавить ей таланта, если она им не обладает? Мне отвратительна также мысль, что можно купить талант благодаря дружбе, знакомствам, деньгам, положению в обществе и т. д. Пусть выставит хорошие работы или вообще не рисует! Не могу я убедить публику в ее гениальности, пусть она моя сестра. Ох! Пора остановиться и вдохнуть немного свежего воздуха, так как написала все в приступе внезапного гнева. Ладно, поскольку Вы муж, то Вам надо познакомиться с моей семьей, хотя она этого и не заслуживает.

Дорогой мой, надо действительно меня любить, чтобы расшифровывать эти письма, или не любить вовсе и тогда даже и не пытаться. Только что попыталась перечитать написанное, и мне самой едва это удалось. А как же Вы справляетесь? Закрадывается страшное подозрение. А между тем, Вы ведь отвечаете и как будто находите в них даже некий смысл… Я просто потрясена. Может быть, Вы и вправду меня любите. Я счастлива, Нельсон. Так счастлива быть с Вами; кажется невероятным, что еще год назад я Вас не знала и мы не провели целый месяц вместе — всего месяц. И все же Вы мой муж, а я Ваша жена. Нет, я не чувствую себя старой с того самого момента, как Вы меня любите, я чувствую себя прекрасно, принадлежу Вам телом, душой и сердцем, Вы это знаете. Доброй ночи, милый.

                            Ваша Симона.

В двух шагах от моего дома обнаружила маленькую американскую библиотеку с выдачей книг на дом. В основном классика; может быть, посоветуете мне что-нибудь из новых названий?

Нельсон, муж мой. Наконец выдалась спокойная минута, чтобы Вам написать. Страшно много надо рассказать. Но главное, что и в Германии я Вас люблю точно так, как во Франции, в США, любовь не признает границ. Что бы произошло с ней в Москве? Тайна. Как поживаете, мой дорогой? Уже давно ни слова от Вас не получала, но знаю, все слова ждут меня в Париже.

Все же поразительно: во время первого же ужина здесь знакомлюсь с американцами, в том числе с неким Родити. И первый вопрос, который он мне задает: «Вы знаете Мэри Дж.?» Они будто бы были помолвлены, она жила в Лос-Анджелесе, примирившись со своим богатейшим отцом, и писала роман. Во время нашего разговора с ним об Америке я упомянула Ваше имя, что, по-видимому, очень его задело. «Так Вы знали Мэри после ее истории с Нельсоном Олгреном?» — говорит он и, принужденно улыбнувшись, добавляет, что она влюблялась в писателей регулярно, то в одного, то в другого, а теперь для замужества выбрала наконец одного: его. Забавно было приехать в Берлин, чтобы именно здесь услышать о Вашей личной жизни. Тип этот — из худших представителей «Партизен ревью», полный дурак, самодовольный вырожденец и… словом, все, что есть плохого.

Имею дело с кошмарной публикой, с людьми глупыми, претенциозными, уродливыми, вонючими — генералы, послы с их женами. Думаю, как раз таких Вы называете живущими элегантно, блестящей жизнью. Порой они ввергают меня в такую ярость, что я почти жалею, что приехала. К примеру, я вне себя из-за того, что завтра необходимо иметь вечернее платье. Меня тошнит от подобного рода комедии; просто унизительно — Вы ведь понимаете, о какого рода унижении я говорю, — внезапно осознать себя частью этой банды буржуазных дамочек. У меня вообще нет вечернего платья, что вызвало целый скандал, и одна противная женщина из знатных пообещала мне одолжить. В действительности немкам вовсе не до вечерних платьев, им вообще одеться не во что, но наш долг — показать им, что значит не быть немками, то есть шикарно выряжаться. Ах, здесь французом быть — некрасиво; еще хуже оказаться американцем или русским, да и немцем быть как будто не лучше, хотя им симпатизируешь все же больше, чем представителям сильной стороны. Возможно, быть англичанином — терпимо. Не знаю, их не видно.

Попытаюсь все рассказать Вам по порядку, но это нелегко, тем более по-английски. В среду, выехав из Парижа, мы проехали восточную часть Франции, некрасивый край, не только, впрочем, некрасивый, но и подавляющий — из-за своей военной ауры. Как раз во время войны, смешавшись с солдатами, а также бедными эвакуированными гражданскими, я приезжала сюда повидаться с Сартром, полк которого квартировал в Эльзасе. И воспоминания об этом мрачном и ужасном времени действуют на меня угнетающе: бесконечный дождь, грязь, дух войны, витающий над этими унылыми холмами и равнинами. Я спала, потом, проголодавшись, пришла в ярость, оттого что в поезде не оказалось обещанного вагона-ресторана и я смогла купить лишь полдюжины бананов на станции. В слишком сильно натопленном купе я читала скверный американский роман «Сложенный листок»^{136} — история учениц колледжа и студентов. Меня уверяли, что это хорошо, так вот — вовсе нет. В 16 часов мы въехали в Германию через весьма впечатляющие развалины Саарбрюккена^{137}. Путешествие приняло странный, скорее неприятный оборот. В убогом вагоне-ресторане, где в конце концов нас скудно покормили, одни французы, по большей части, офицеры, то же самое и в спальных вагонах. Мы знали, что немцы едут в других вагонах, но ни одного так и не увидели. Кругом Германия, а мы вроде французской странствующей колонии, и это вызвало у меня воспоминание о немцах в оккупированной Франции. Я почувствовала, что нас ненавидят так же, как мы ненавидели их. Вопреки всему спала я крепко. Обожаю ночи в поезде и на пароходе, думала о наших койках на Миссисипи, которые будут медленно раскачиваться во время нашего сна, — и была счастлива. Утром Германия выглядела совершенно иначе: прекрасные леса из сосен и берез, спокойное широкое небо, раскрашенные домики. Близящееся прибытие в Берлин возбуждало. Но в 11 часов, за час до приезда, снова сделалось страшно: опять развалины и обломки — насколько видит глаз. Реальность представить себе невозможно, хотя я столько о ней слышала и даже видела в кино. Прибытие на север Большого Берлина, на французский вокзал было неприятным. Немцы должны были ждать, пока выйдут французы, чтобы получить разрешение покинуть поезд: еще одно сходство с оккупацией, тем более ужасное, что ты оказываешься в стане оккупантов. И потом наш отъезд страшно затянулся из-за фотографов, радио, журналистов, которые нас ожидали. Маленький человечек, француз, работа которого состоит в том, чтобы продавать немцам французские книги, французскую культуру, и который считает себя очень умным, остроумным, полным юмора, отвез нас в отель на своей машине. Неудобно то, что в Берлин невозможно приехать без приглашения: у тебя не будет ни гроша (марки не достать), ни крыши над головой, ни карточек — никаких средств к существованию. Будучи приглашены этим человечком, мы за это поступаем к нему в собственность. (Чтобы он мог принимать нас и других гостей, ему платит французское правительство. Это его работа в конце концов, что вовсе не мешает ему вести себя так, словно он лично принимает нас в качестве своих друзей.) А поскольку французская зона отдалена от центра (на 25 километров), нам необходима машина, и только он может ее предоставить. Он, правда, нам ее предоставил и теперь все контролирует. Вы понимаете. Фронау, французская зона, очень красивый жилой пригород: сосняк, свежий воздух, очаровательные дома. Но я люблю чувствовать себя в самом сердце города, а не в 25 км от него. А человечек наш устраивает обеды, ужины, лекции, приемы, дискуссии и т. д. и т. п., зачастую с людьми вовсе не интересными. Оккупационные власти стремятся всячески помешать визитерам, в особенности писателям и журналистам, увидеть подлинную ситуацию, настоящих немцев, истинную немецкую жизнь. Дабы разглядеть хотя бы ее обрывки, нужно бороться, действовать в обход, при этом теряешь уйму времени. Я обязана посещать мерзкие коктейли с идиотами, — Вы были бы поражены, заметив полную немоту Вашего лягушонка. Я рта не открываю, я отключаю голову, ни слова не произношу, иначе приду в ярость и могу наговорить лишнего.