Итак, художник дал себя убедить, он отправляется в госпиталь. Вид у него совсем больной. Другое событие: мы опять повздорили с Кёстлером и почти уже помирились. Ну и тип! На этот раз сцепилась с ним я. В среду я ужинала с Безобразной женщиной. Интересная и достаточно нормальная особа. Она рассказывала мне свою жизнь, и как она спала с девочками, когда была маленькой, и т. д. Мы разговаривали и пили виски в тихом баре, как вдруг явился Кёстлер вместе с приятелем, которого он мне представил. Случилось так, что приятель этот, он состоит в РПФ (голлистская партия), тут же принялся поносить Сартра в отвратительных и оскорбительных выражениях. Якобы Сартр, прежде чем выступать на радио, клянчил деньги у РПФ и другое в подобном же духе. Вне себя от ярости (Вы бы и не узнали Вашего лягушонка), я дала этому грязному типу жестокую отповедь. Я знаю, как они способны использовать эту клевету — они печатают ее в газетах и прочее. А Кёстлер только заливался смехом и предложил заключить пари: проигравший выставляет шампанское. Но если бы на него самого таким же образом напал какой-нибудь сталинист, мы бы за него вступились. И я сочла, что Кёстлер ведет себя не как друг, подруга моя была того же мнения. Она стукнула бы его, если бы я не помешала. Я ушла, ругая РПФ, а заодно и Кёстлера. На следующий день этот тип из РПФ прислал мне письмо с извинениями: он якобы ошибся и теперь знает, что Сартр никогда не продавался этой партии ни душой, ни телом. Снова увидев Кёстлера сегодня вечером, мы высказали по его поводу горькую правду — наполовину в шутку, наполовину всерьез. Он все прикидывался несмышленым, но был тот же предатель; в общем, он подонок. В марте он уезжает в США — читать лекции, возможно, Вы встретитесь с ним в Чикаго. Не думаю, что он Вам понравится.

Уже поздно. Я хорошо работаю, жду весны, думаю о Вас. Это самая первая моя мысль, когда утром я открываю глаза, и последняя вечером, когда я их закрываю. Целую Вас, как могу лучше, и так долго, как Вам этого захочется.

                            Ваша Симона

Муж мой. Вы приносите мне счастье при помощи слов, а не только поцелуями, и прекрасно это знаете. Получила Ваше письмо, и день показался восхитительным. Мне так повезло, что я Вас встретила, милый мой.

Знаете, Вашей девочке не так уж плохо жилось! Конечно, тот год, о котором я говорила, был не лучшим в моей жизни, зато детство было очень счастливым. До двенадцати-тринадцати лет я преклонялась перед отцом, находя его необычайно умным. Он мне читал, много со мной занимался и гордился моими школьными успехами. Я обожала учиться, читать, у меня была подруга^{134}, которую я любила глубокой любовью (ничего чувственного, только сердцем и душой), я веровала в Бога, убежденная в том, что он меня хранит. Деревня, занятия, книги, товарищи, весна, осень, спать, есть, молиться, костер, прогулка — все доставляло мне огромное удовольствие. С четырнадцати до двадцати одного года так хорошо, разумеется, уже не было. Я начала презирать отца и мать (они этого заслуживали), я не верила больше ни в какого бога, мне нужно было кое-что еще, помимо книг и яблок. Я влюбилась (и снова это была сердечная и душевная привязанность, без зова плоти) в кузена-ровесника; он тоже был ко мне привязан, но не так уж интересовался такой «недотепой», как я. Дошло до того, что я даже возненавидела свою семью и страшно убивалась из-за кузена, который отправился на военную службу в Африку. Как раз к этому времени относится скорбное выражение лица на моей фотографии. И все же тотального отвращения не было никогда, потому что я была молода, многого ждала от жизни и знала, что всего добьюсь. В последний год (имеется в виду мой последний студенческий год, проведенный с родителями), год этой жалостной фотографии, я целыми днями работала как каторжная, и вечерами дома тоже. Уже не помню, каким образом находила при этом возможность поиметь какие-то деньги (вероятно, таскала у родителей) и иногда отваживалась на посещение жалких кабаре, где выпивала рюмку-другую, выдавая себя за проститутку (никто не верил ни единому слову). Случилось несколько мерзких приключений с мужчинами, которые могли бы плохо кончиться, но с моей внешностью особенно бояться мне было нечего, и мужчины никогда даже меня не целовали. Потом я блестяще справилась с конкурсом и решила уйти из семьи, поселиться отдельно и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Сняла комнату. Два бедствия постигли меня: первое — любимый кузен вернулся из Марокко и объявил мне, что женится исключительно по расчету; второе — любимая моя подруга в двадцать один год умерла трагической, возвышенной смертью. Д ля меня это могло бы стать просто катастрофой, однако и на этот раз мне повезло, так как именно тогда я встретилась с Сартром и его друзьями. Старше меня на два-три года, они знали уйму людей, и жизнь моя совершенно преобразилась. Мы с Сартром все больше привязывались друг к другу, тут не было ничего общего с моими грезами о далеком кузене, то было что-то настоящее, что переменило всю мою жизнь. Когда-нибудь, спускаясь с Вами по Миссисипи, я расскажу об этом. А теперь я просто хочу объяснить, почему у меня такое безутешное лицо на фотографии. Попытаюсь раздобыть мои самые ранние детские карточки и пошлю их Вам.

Еду в Берлин поездом в среду утром и вернусь на следующей неделе. До этого напишу Вам еще. Доброй ночи, дорогой мой, боюсь оказаться слишком счастливой. Не понимаю, почему мне так повезло. Пусть скорее наступает весна, чтобы любовь моя оказалась в моих объятиях и в моей постели. Так и будет.

                            Ваша Симона.

Попросила у моей матери эти фотографии, обязательно вышлите их обратно, поскольку у нее нет других, и я обещала вернуть. Просто взгляните на невылупившегося птенчика.

Очень рада, что Вам понравилась «Отсрочка».

Падает мокрый темный снег, мой дорогой, а в сердце моем продолжают жить свет и тепло Миссисипи и синего неба Мексики. Если мое следующее письмо несколько задержится, не считайте меня злючкой, которая забавляется бедным и одиноким провинциальным сердцем, заставляя заказать себе каюту на пароход по Миссисипи и потом все похерить с обычным своим сухим и саркастичным смехом. Вовсе нет. Просто из Берлина трудно будет отослать почту. Писать я буду часто, но отправлю письмо только по возвращении. Уезжаю я в среду утром, прибуду лишь на следующий день в 15 часов — долгое путешествие. Вчера провела приятный вечер с Ричардом Райтом, его женой, Сартром, моей больной русской подругой и ее мужем, лучшим нашим другом^{135}. Эллен — та самая жена Райта, которую Вы знаете? Она замужем за ним не более семи лет. Чрезвычайно мила, одна из лучших женщин, мне известных. Мы отправились к ним в их скучный богатый квартал ближе к вечеру — выпить коньяку и послушать пластинки Армстронга и Бесси Смит. Их дочурка все хорошеет, она такая живая и пылкая, что очень хочется стать феей, чтобы тотчас исполнить все ее желания. Съели кускус в пустом арабском ресторане: Вы попробовали это в Марселе? Изумительно вкусно. На будущий год, милый мой, Вы прилетите ко мне и я поведу Вас есть кускус в Париже, Марселе и особенно в Алжире (наряду с другими бесчисленными открытиями, которые я силой ли или по взаимному соглашению заставлю Вас сделать). Вечер закончился в «College Inn», том самом клубе, где на прошлой неделе мы праздновали пятнадцатилетие внучки. В бытность мою нелепым уродливым цыпленком, дурацки влюбленным в кузена, я имела привычку постоянно сюда ходить, для меня это отличное место, которое для меня много значит: хороший джаз, хороший виски. Райт много говорил об этом деле чернокожих африканцев, которое я так тщетно пыталась Вам объяснить. При всем своем недовольстве он не слишком-то принимает его всерьез и поразительно смешно изобразил нам проповедника, представителя черной церкви. Все говорили по-английски. У моей русской подруги прекрасное, редко встречающееся настоящее английское произношение, впрочем, совершенно бессмысленное и слишком изысканное, если имеешь дело с грубыми американцами. Райт и Эллен едва ли слово могут сказать по-французски. Я думаю, что вообще американцы — самый ленивый и самый спесивый народ на земле. Вы не даете себе труда выучить хотя бы один иностранный язык. Выступило несколько хороших певцов, пили мы немного, никто ни с кем не повздорил, и я рано улеглась спать. Да, это был прекрасный вечер. Продолжаю упорно трудиться, в Национальную библиотеку уже не хожу, а пользуюсь тем, что собрано, размышляю над этим. Любимый этап работы.