Доброй ночи. На сердце тяжело и в мыслях пасмурно. Если бы Вы могли улыбнуться мне. Мне так бы это пригодилось, ибо чувствую себя глупой, очень глупой и продрогшей лягушкой. Так бы хотелось свернуться калачиком в Вашем крокодильском брюхе и заснуть безмятежно. Спокойной ночи, любовь моя.

Перечитала письмо и поняла его бессмысленность. Не я одна печальна, все друзья, с которыми встречалась в последние два дня, тоже пребывают во мраке. Да и как иначе жить в сегодняшней Франции? Манифест, который мы подготовили с Камю и Руссе (я Вам уже три месяца о нем говорю), никто не воспринял. Прогрессивное крыло социалистической партии намерено было выработать программу в истинно революционном духе, действительно левую и некоммунистическую. Теперь на это надеяться не приходится: манифест прошел как-то незаметно и ничего не дал. На самом деле мы и не хотим никаких выходов в политику, но без политики ничего во Франции писать нельзя, а писание становится тоскливым и безнадежным. У всех такое чувство. Поэтому все подавлены. Друг молодого человека с трубой, напившись на прошлой неделе, нечаянно покончил с собой — вышел через окно седьмого этажа. Вот что случается с нынешними молодыми французами, они слишком много пьют и делают глупости из-за отсутствия перспективы. Нет, я не просто была в злобном настроении в пятницу. Жить вдали от Вас, вдали от счастья, которое Вы мне даете, кажется нестерпимым, если это никак не оправдано, если здесь больше нечего делать. Вы понимаете, что я хочу сказать. Но Вам не следует слишком огорчаться из-за меня. Говорю с Вами совершенно откровенно, потому что Вы умеете определить истинную цену вещей, ни больше и не меньше. Возможно, положение улучшится, и в любом случае могло бы быть еще хуже.

В Национальной библиотеке мне вернули мою студенческую фотокарточку, того времени, о котором я рассказывала в начале письма. Посылаю ее Вам. Я должна жить в два раза дольше, чтобы научиться любить Вас, мой дорогой.

Продолжаю собирать информацию о женщинах. Узнаю всякие забавные вещи, порою — непристойные. И как же люди — и мужские, и женские особи — странно себя ведут, какие причуды у них в голове! Большинству людей совсем нелегко жить в этом мире вольготно, особенно женщинам, если они должны правильно себя вести, одновременно и лелеять свое самолюбие, и ощущать радость жизни. Даже сейчас, когда права их увеличились, это нелегко. Будет время, я расскажу Вам на Миссисипи истории, приводящие в дрожь. Жду этого момента, милый. Мне Вас не хватает, Вы мне нужны, люблю Вас.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. Письмо Ваше, такое веселое и теплое, развеяло всю печаль. Я почувствовала Ваше тепло вокруг себя. Окажемся ли мы, не будучи супругами, в одной каюте на пароходе из Цинциннати? Было бы обидно мне — спать со старушками, а Вам — с пожилыми бородачами. Любопытно было бы посмотреть, какое найдете Вы средство, чтобы «испортить нашу любовь», и как Вы себе это представляете. Не уверена, что Вам это удастся. Во всяком случае, попробуйте. Дорогой мой, рейс 15 мая из Цинциннати представляется удобным, но Вы должны понять, что я живу очень далеко и что не так легко, как Вы думаете, выстроить маршрут путешествия, то есть я не могу дать гарантий, что окажусь в нужном месте в такой-то день. Существует множество проблем, пока что не разрешенных. Тем не менее почти наверняка я буду в Чикаго в начале мая, 8-го или 10-го, и наверняка мы сможем провести два месяца в путешествии. В Южную Америку вместе с Сартром и Камю я еду читать лекции в середине июля^{129}, потом через три месяца вернусь и останусь с Вами на месяц или даже больше, пока не знаю. Прежний план изменился, в Чикаго я прилечу прямо из Парижа, а Калифорнию и Нью-Йорк оставлю на осень. Как раз в тот момент, когда Вы потеряли 40 долларов^{130}, я без всяких усилий выиграла 50, пошлю их Вам в нашу копилку, запретив на них играть. Наверняка смогу получить еще 250, но я Вас лишаю права ставить на них, это мои деньги, на мое путешествие с моим мужем. Голубчик, Вы становитесь слишком добродетельным, мне стыдно за Вас. Когда Вы совершаете что-то ради меня, я откликаюсь на это всем сердцем (никогда не забуду, как Вы отказались носить подтяжки и как мило сказали при этом: «Вы же просили меня больше их не носить!»). Но мне совестно при мысли, что Вы не позволяете себе ни женщин, ни игры и ведете монашеский образ жизни. Пожалуйста, перестаньте. В самом деле. Говорю совершенно серьезно, и говорю потому, что так и думаю. Я трезво рассудила и пришла к выводу, что, в сущности, ничто не может повредить нашей любви. И Вы можете приводить на Вабансию столько женщин, сколько захотите, и совершенно необязательно мне об этом сообщать, если Вам этого не хочется. Ибо, если я заявляю: делайте все, что Вам нравится, только рассказывайте мне об этом, то значимость сделанного безмерно возрастает. Не лучше ли в таком случае просто смолчать, чтобы и не рассказывать, и не лгать. То есть и не думайте даже о том, что Вы должны что-либо мне рассказывать, а просто делайте все, что Вам хочется, если Вам этого действительно хочется. Знаю, как Вы любите меня. И знаю, что Вы действительно мне верны. Чувствую это так глубоко и так горячо, что ни о чем другом не беспокоюсь. Вы не должны жить как монах, ибо таковым не являетесь, с чем Вас искренне поздравляю. Не омрачайте свою жизнь, дорогой мой. Я ничего не хочу Вас лишать. Позвольте себе немножко покера, немножко женщин, в этом нет ничего дурного. От всего сердца благословляю Вас на порок, как и на добродетель. Вы всегда останетесь д ля меня бесценным крокодилом. Муж мой лучезарный, как же я Вас люблю! Боюсь, что Вам будет трудно меня утомить и наскучить мне с поцелуями, Вам это никак не удастся. И настоящим подвигом будет извлечь меня из постели ради восхождения на мексиканские вулканы.

Веду очень упорядоченную жизнь. Каждое утро — четыре часа в Национальной библиотеке, обед с той или другой подругой, после полудня — работа в кабинете у Сартра, ужин с ним в одном из ресторанов и, наконец, виски с содовой где-нибудь в баре. Ложусь в полночь, а потом все сначала.

Положение моих друзей не слишком утешительно: малышка русская снова тяжело заболела, каждый вечер уколы, потому что температура не спадает. Она знает, что через год может умереть, и ждет чудодейственного американского лекарства. Поможет ли оно? А с еврейской подругой просто катастрофа. Десять лет назад она была страшно в меня влюблена. Принимая во внимание ее молодость, казалось, что к серьезным последствиям это не приведет. К несчастью, психоанализ вызвал движение вспять, и вчера она объявила мне, дрожа всем телом, что, несмотря на мужа и ребенка, боится, что продолжает любить меня так же сильно, как когда-то. Это было неприятно, я не очень-то люблю вспоминать об этом деле (как Вы — о Мэри Дж.), а главное, не понимаю, что же мне делать теперь. Ведь я не испытываю к ней никакой симпатии. И в любом случае она должна жить своей жизнью, а не цепляться за меня, но этого-то как раз она и не может. Эти пациенты психоаналитиков, невротики, проводящие жизнь в пережевывании собственных проблем, действуют чрезвычайно угнетающе.

Что касается развлечений, то имела место ночная попойка с Камю, Кёстлером и его женой. Началось в ресторанчике Латинского квартала, принадлежащем очень красивой негритянке: отличная креольская кухня, песни, Кёстлер рассказывал смешные истории про непристойные фильмы, которые тайком показывают в Марселе, и был со всеми очарователен. Потом он повел нас в одно из этих ужасных и нелепых русских заведений, которые сам обожает, и где мы поглощали водку стакан за стаканом под звуки дешевых сентиментальных русских песен. И он стал невероятно агрессивен, как это всегда случается с ним, когда напивается. Начал в свойственной ему женственной и инфантильной манере бросаться стаканами в Сартра, почти подрался с ним, ударил Камю, подбив ему глаз. Бедняга Камю в ярости хотел набить ему морду, но мы ему не дали, и Кёстлер исчез в ночи, когда мы возвращались домой. Поскольку Сартр был мертвецки пьян, у него украли кучу денег. А Кёстлер потерял примерно 200 долларов в дорожных чеках. Камю страшно на него зол, а тот ничего не помнит. Звонил Сартру, чтобы он способствовал примирению. Кошмарный тип, особенно когда ссорится с женой и друзьями. Не слишком веселым оказался вечер, я уже не нахожу удовольствия в такого рода забавах. Сама я выпила немало, хотя и не опьянела. Как и вы, ненавижу тратить время попусту, время, которое могло бы принадлежать Вам. И я не имею права отнимать его у Вас, если только речь не идет о чем-то стоящем, что Вы могли бы одобрить. Вся эта комедия оставила у меня мерзкое послевкусие.