Прекрасно встретили Новый год. Старая дама и ее внучка опьянели от шампанского. Малышка, очаровательная, инфантильная и похожая на мальчика, хотя ей уже почти пятнадцать и она очень хорошенькая, танцевала и совершала опасные прыжки. Девочки в этом возрасте волнуют, они так много уже знают, хотя о многом другом и не подозревают. Если бы я родилась мужчиной, возможно, мужчина этот стал бы большим развратником, ибо спать с совсем молоденькими девочками и быть ими любимым — большое удовольствие, должно быть. Но, по правде говоря, я быстро бы их бросала, так как зачастую они слишком глупы, слишком ребячливы и быстро надоедают. Когда я преподавала, они нередко в меня влюблялись, что вовсе не всегда вызывало у меня неприятие, три или четыре раза я до такой степени попадалась, что начинала себя вести очень плохо. Из этого проистекали бесконечные истории, ибо для меня все это было хотя и не лишено удовольствия, но малозначительно, для девочек же, пусть на время, это было важно, и мне следовало обращаться с ними осторожно. Обо всем об этом я Вам на досуге подробно расскажу на берегу синего моря в Мексике. В настоящее время подобные приключения не представляют для меня никакого интереса. В очень молоденьких девушках всегда есть и что-то притягивающее, и что-то тошнотворное.

Сейчас читаю замечательного Стивенсона — о южных морях. Давайте поедем туда как-нибудь, мой дорогой, хотя боюсь, что больше там уже не увидишь дикарей, которые прожорливо набрасываются на других дикарей или же за неимением оных — на белых. Теперь, очевидно, они стали на путь цивилизации. Но как хороши и удивительны должны быть эти места! Мы там украсим себя цветами и, согласно обряду, увенчаем головы искусно заплетенными в косички бородами, как у стариков. Есть будем кокосовые орехи, а спать возле ревущего моря. Надо бы об этом серьезно подумать.

Моя мать все повторяет мне по телефону, сколь хорош Ваш подарок. Еще раз благодарю. Всякий раз, вспоминая о Вашей любезности, я просто таю. Помните, ведь это было первое мое впечатление о Вас — истинно любезный мужчина. Сейчас, нуда, я думаю о куче других прелестей, ведь я люблю Вас, а любовь, говорят, слепа, в то время как в любезности Вашей я уверена, потому что отметила ее еще до того, как полюбила Вас.

День голубой и солнечный, воздух теплый и сладостный. Я совершила небольшую приятную прогулку. Жаль, что надо уезжать, здесь я могла бы вволю работать, читать и спать. Шесть недель пронеслись, как миг. Мне пора возвращаться.

До свидания, милый. Пойду еще немного поработаю. Ваша влюбленная-в-Нельсона

                            Симона

Мой Нельсон. Вот я и снова в Париже. День возвращения был поэтичным и счастливым, как это случается, когда меньше всего ожидаешь. Все казалось враждебным: сверху падало нечто среднее между дождем и снегом, какая-то обледенелая вода, темная и грязная. Забастовка торговцев — и все кафе, магазинчики, рестораны закрыты. Но против ожидания — никакой мрачности. Я нашла Ваше нежное письмо, и оно составило мое счастье. Целый день я с Вами разговаривала (по-английски). И все же я рада была вернуться в город. Обожаю города, даже темные и печальные, каким был Париж. Выпила немного виски (правда, не «скотч», а бурбон) с друзьями в барах, зашла в «Тан модерн», где накопилась почта и где меня ждал английский перевод «Чужой крови», который вы, следовательно, получите в мае. Мне бы так хотелось объединить лягушачье существование на Вабансии со своей трудовой жизнью. Хотелось бы, чтоб Вам стали доступны мои книги, особенно эта, мой второй роман, который, безусловно, мог бы что-то поведать Вам обо мне. Я хочу, чтобы мы обоюдно углубляли наше знакомство. Поэтому я рада, что этот перевод при всех содержащихся в нем многочисленных нелепостях в мае одновременно появится в Лондоне и в Нью-Йорке, и мы сможем обсудить его, путешествуя по Мексике. Ладно, ограничимся Мексикой. Одни мои друзья, вернувшиеся с Кубы, просто в восторге от этой страны. Не поехать ли нам туда из Нового Орлеана, а уже потом в Мексику? Это из области мечты. Вас Вест-Индия не привлекает, Вы боитесь, что это ловушка для туристов, не так ли? А мне было бы очень интересно, и мы могли бы отложить Мексику на следующий год. Но не будем спешить, подумайте хорошенько. Самое главное — провести два месяца в совместном путешествии, а где — это уже не так важно.

Вернемся ко вторнику. Вечером в одиночестве я отправилась на Елисейские поля — смотреть «Гроздья гнева»^{126}. Я страшно разволновалась от звуков американской речи, а также при виде той самой дороги, по которой я ехала с моей калифорнийской подругой через Аризону и Нью-Мехико. Я узнала места, особенно мост через Колорадо. Некоторые эпизоды прекрасны, например, на жалком ранчо, когда полицейские убивают проповедника. Это «жесткий» фильм в самом лучшем смысле этого слова, никогда таких не видела. Вчерашний день был потрачен на массу бесплодных занятий, на кучу пустяков и на сон. Я чувствую себя довольно уставшей, возможно, перетрудилась в деревне. Сегодня читаю про женщин, мне это интересно, но печаль Парижа проникает и в меня. Немножко всплакнула, потому что люблю Вас и очень без Вас тоскую, ночью долго с Вами разговаривала. Люблю Вас.

                            Ваша Симона.

Спасибо за «Письмо из Чикаго». Очень интересное и забавное. Вы — талантливый памфлетист. Когда Вы сердитесь и становитесь желчным, мне это нравится, конечно, при условии, что сердитесь не на меня. Вы можете становиться злым! Однако перевести это будет нелегко. Если за два дня никого здесь не найду, придется браться самой, такая уж работа. Скажу в «Тан модерн», чтобы послали Вашему литературному агенту расчет объема по двум статьям (не так много), или не надо? Сартру очень понравилось, он смеялся, когда понимал.

Возлюбленный муж мой Нельсон. Париж мрачнеет день ото дня — темный, холодный, сырой, пустой. Располагай я квартирой, достойной этого имени, возможно, мне не было бы так зябко. Весна еще так далеко! Желать Вас и страдать от этого — согласна, но не от мрака в сердце. Ладно, что толку стенать. Вы бы сказали так: если в аду захочешь стакан воды, хоть глотку надорви — не принесут.

Утром иду в Национальную библиотеку. Именно там двадцать лет назад я готовилась к последнему своему экзамену, самому трудному. В 9 утра приходила и в 6 вечера уходила, прерываясь лишь на часок, чтобы пообедать. Родители, не слишком хорошо ко мне настроенные, не хотели понять, что мне действительно необходимо поднатужиться и что такой юной особе, как я, нужно при этом как следует питаться, они даже на обед мне денег не давали под предлогом, что пообедать можно дома. Если бы я возвращалась домой специально, чтобы пообедать, мне пришлось бы потерять уйму времени, не говоря уже о силах. Поэтому я предпочитала съесть кусок хлеба в городском саду, иногда — с холодной сосиской. И все читала, читала, конспектировала — с невероятным энтузиазмом. Я отличалась завидным трудолюбием. Одна украинская подруга^{127}, которая ничего не делала, предпочитая флиртовать с венгерскими или румынскими студентами, иногда любезно кормила меня пирожными. Мне странно было видеть, как она кокетничает с этими типами, ибо я-то никогда этим не занималась, мужчины меня не интересовали, а я очень мало интересовала их, плохо одетая, без следов косметики, плохо причесанная, с идиотскими круглыми щеками, я была просто студентка, поглощенная занятиями. Она же бегала к испанскому художнику^{128}, даже спала с ним, не осмеливаясь, впрочем, мне об этом сказать из страха меня отпугнуть. А я была так наивна, что ни о чем не догадывалась, хотя они жили в одной гостинице. Позднее они поженились, родили ребенка, и он, еврей да еще очень красный, отправился сражаться в Испанию. Теперь они живут в Нью-Йорке, и в прошлом году я с ними много общалась Месяц назад Фернана арестовали по подозрению в политической деятельности и собирались отослать его во Францию или засадить в тюрьму как «красного». Она, уже немолодая и некрасивая, хотя очень симпатичная, надрывается, работая на обувной фабрике. Все эти воспоминания охватили меня сегодня утром. Когда двадцать лет назад я выходила на улицу в 18 часов и смотрела на людей, они выглядели свободными, а я мечтала о счастье, которое представляла себе как освобождение от родителей, обитание в собственной комнате и чтобы никто не приставал ко мне с вопросами. Как же я желала этой независимости! Как грустна была эта жалкая и уродливая квартира, где ждали меня родители, всегда в дурном настроении. И ни капли свободы! За мною не признавалось права выходить одной после ужина, и мне оставалось лишь читать, писать и снова работать — с тяжелой головой, нетерпеливым телом и пустым сердцем. Тогда я упорствовала в своей любви к жизни еще больше, чем сейчас. А Вам известно, как я люблю ее сегодня. Страстное желание свободы и одиночества мучило меня, и на следующий год желания мои исполнились, когда я прошла конкурс. Но в тот момент как же мрачны были мои вечера по возвращении из Национальной библиотеки! Сейчас все иначе; я уже не чувствую себя такой же молодой, как двадцать лет тому назад. Вы знаете, что сегодня мне как раз исполнилось сорок? Я просто в шоке. Предпочла бы одарить Вас более юной любовью, хотя Вы и любите меня такой, какая я есть. Грустно быть вдалеке, да еще в таком возрасте, и давать Вам столь малую часть того, что могла бы Вам дать при другой жизни. Вы ни разу ни в чем меня не упрекнули, и, разумеется, любовь, которую я питаю к Вам, настоящая, но… не хочу стареть. Еще в прошлом году мне было на это наплевать, а сейчас — уже нет. Все из-за Вас. Теперь я беспокоюсь по множеству поводов. Например, боюсь лететь в Берлин; до такой степени, что, наверное, туда не поеду вообще, потому что поездом — слишком долго. Может быть, еще переменится, и я в конце концов поеду. Мысль о смерти меня пугает, чего прежде совершенно не наблюдалось, во всяком случае, не в такой степени. Конечно, я всегда страшилась самой идеи, что когда-нибудь должна буду умереть, но это никогда не мешало мне ни в каких действиях: независимо от того, скоро или нескоро, все равно ведь настанет момент смерти. Сегодня я думаю иначе. Потому что хочу продолжать целовать Вас, хочу вволю насытиться Вами, не хочу, чтобы Вы страдали из-за меня; если умру, буду чувствовать, что провинилась перед Вами. Короче, в голове вертится масса глупостей такого же рода. Мне было бы отвратительно умереть, заболеть, состариться, подурнеть или стать калекой, все по Вашей милости. Хотелось бы, чтобы Вы наслаждались любовью женщины вполне живой, в добром здравии, милой и красивой. Сделаю для этого все, что в моих силах, дорогой мой.