Как здесь спокойно. Этот дом, давший мне утешение и укрытие в разного рода тягостных обстоятельствах, мне дорог. В сентябре 1939 года, когда началась война и мужчины отправились воевать, я пришла сюда впервые, печальная, как смерть, и Старая дама оказала мне огромную поддержку. В то время здесь царило изобилие, каждый вечер она приводила меня в погреб, где я выбирала какую-нибудь старую бутылку из лучших марок и вкуснейший мармелад, на ужин подавали цыпленка или индейку, я валялась на лугах, собирала фрукты, читала, и в конце концов мне удалось обрести потерянный покой в моем сердце. В июне 1940 немцы оккупировали Париж, и я снова вернулась сюда на машине, прежде чем дороги оказались забиты беженцами. Я находилась в этой вот комнате, когда в первый раз увидела немецкую армию. С самого утра французские солдаты и офицеры бежали через нашу деревню, крестьяне попрятались в лесах и в полях, все обитатели дома — а здесь жила куча людей — также скрылись где-то. Только больной безумный старик остался в своей кровати и Старая дама рядом с ним; а также и я, потому что, как Вам известно, я люблю видеть все своими собственными глазами, даже в том случае, если это гораздо неприятнее, чем агония поросенка, истекающего кровью. Мы закрыли ставни, через которые мне прекрасно была видна пустая, белая и жаркая улица. Деревня опустела и была абсолютно безмолвной. И вдруг на перекрестке что-то взорвалось. С грохотом вылетели стекла в соседнем доме. Я услыхала резкий, хриплый голос, воскликнувший «Ах!». И я их увидала, в их зеленой форме, высоких, светловолосых, розовых, распространяющих ощущение силы. Я не смогла удержаться от слез. Они шли мимо, направляясь на юг, сотни, тысячи, в течение трех дней и трех ночей. Потом жители вернулись, и началась другая жизнь.

Дорогой мой, самое время отослать Вам новогодние пожелания.

И первое из них: оставайтесь таким, какой Вы есть, ибо именно таким и должен быть мужчина (как правило, они такие ограниченные!). Оставайтесь просто моим Нельсоном.

Во-вторых, напишите хорошую книгу, такую же хорошую, как остальные, что предполагает либо более высокое ее качество, либо, по крайней мере, ее отличие от других.

В-четвертых, желаю Вам доброго здоровья и каких-нибудь денег, это тоже важно.

Но прежде всего, и это третье мое желание, чтобы для Вас настали счастливые времена в компании с женщиной, которую Вы любите и которая любит Вас. И пусть ничто не повредит Вашей любви, пусть она даст Вам обоим столько счастья, сколько она заслуживает. А заслуживает она много счастья.

Вот, крокодил мой, таковы пожелания.

Плохие новости от моей русской подруги. Она так была счастлива, что очаги в легких зарубцевались, что она сможет будущей зимой вернуться на сцену (когда-то она сыграла в «Мухах»^{117}, была прекрасной актрисой). И вот мы только что узнали, что проклятые палочки снова поселились в ее теле. Она снова страшно похудела, выглядит уставшей и уродливой и долго, возможно никогда, не оправится, о чем ей известно. Это ее совершенно сразило. И хотя я не люблю ее так, как прежде, и хотя отвратительная правда состоит в том, что болезни и горести других обычно не слишком-то нас удручают, я тоже горюю. Ей, такой жизнеспособной, такой жадной к жизни, сегодня можно пожелать только смерти. Слишком уж страшно существовать, если жизнь больше не имеет смысла. Она так лихорадочно спешила добиться чего-то в жизни; эгоизм ее меня отвращал, но эту горячность я уважала.

Вы спрашиваете меня об Эдит Пиаф. Я как раз получила письмо от французской подруги из Нью-Йорка, которая только что побывала на одном из ее концертов. Так вот, певцы, которые ее сопровождают^{118} и не обладают даже половиной ее таланта, имели гораздо больший успех, чем она. Подруга моя разумно объясняет этот парадокс. По ее мнению, американцы, сталкиваясь с некой французской реальностью, реагируют совершенно так же, как мы, во Франции, по отношению к реальностям американским: они ценят то, что в их глазах выглядит по-французски. Певцы, о которых идет речь, исполняли старинные французские песни, их поняли и полюбили. Однако истинно французское явление не столь наглядно, оно всегда внове. Во Франции мы его ценим именно потому, что оно отличается от французских замшелостей. Для сравнения: я отлично понимаю, что привлекавшее меня прежде в Америке как раз и было казавшимся в моих глазах типично американским. Теперь же, когда я знаю об Америке чуть больше, значительные для Вас явления не представляются мне больше такими уж откровенно американскими. Вы понимаете, о чем я? Эдит Пиаф в своем черном платье, с хриплым голосом и неблагодарной внешностью выглядит не по-французски. Американцы ничего другого найти в ней не умеют и остаются безучастны. Нам же она нравится, мы находим ее необыкновенной и странной той странностью, которая рождается от встречи красоты и уродства. Вы же сами сказали мне, что Ваши соотечественники не слишком искушены в сочетаниях такого рода. И потом, когда она касается своей шеи, обводит ее рукой этим своим необычайно чувственным и в то же время тоскливым жестом, публике это не нравится, потому что как раз с этим местом у мужчин связаны неприятные ощущения завтрашнего похмелья, а обманутым женщинам именно в этом месте хотелось бы чувствовать губы мужчины, но они их там не чувствуют. Именно таким образом моя подруга^{119}, которая обожает Пиаф, объясняет сложившуюся ситуацию. И я склоняюсь к ее мнению.

До свидания, милый. Вам известно, как сильно я Вас люблю, на самом деле еще сильнее. Крепко целую.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. В мирном нашем уединении случаются несчастья: начался прилив гостей по случаю Рождества. Прощай, спокойное существование. Сегодня прибыла одна старая женщина, некогда профессор и умница, но вот уже пять лет, как что-то разладилось в ее организме, если не в голове, то, по крайней мере в некоторых местах, так что она едва говорит, с трудом передвигается, а за столом — так просто ужас: того и гляди подавится, задохнется и умрет. Никто о ней не заботится, детям она надоела, а поскольку наша Старая дама проявляет невероятное внимание и заботу ко всем несчастным и заброшенным, то ей этого инвалида и подкинули. Завтра настанет очередь дочери нашей подруги и ее внучки. Дочери далеко до достоинств ее матери, она глупа, покинута и несчастна. Браки в этой семье складываются неудачно: мать вышла за врача, которого никогда не любила и который заболел психически. О неудачных опытах ее сына я Вам рассказывала. А дочь считает своего мужа таким скучным, таким бесцветным и эгоистичным (считает, конечно, справедливо), что сбежала от него, не решившись на развод из-за ребенка. Я искренне полагаю брак совершенно прогнившим институтом: если любишь человека, то совсем незачем все портить, вступая с ним в брак. Четырнадцатилетняя внучка тоже кажется дурочкой. И приезд их обеих меня совсем не радует. Придется наводить на себя лоск, прежде чем идти обедать и ужинать. Прости-прощай удобное болото, обитель крокодилов, к которому мы так привыкли и которое еще грязней и еще уединенней, чем Ваше. В сущности, совершенно невозможно оставаться настоящим крокодилом, если Вам постоянно приходится болтать и двигать челюстями в опасных местах скопления старых дам. Как бы и Вам не сделаться средоточием такого шика, и тогда я из страха обнаружить в Вас эту элегантность, оказавшись на Вабансии, побегу скорей обратно в самолет. Осторожно: я не потерплю в моем крокодиле никаких перемен, пусть он остается в точности таким, каким я его полюбила. Это и есть наглая авторитарность, не так ли?