Ну да ладно, несмотря ни на что, жизнь переменится не так уж сильно, если не считать обедов. Я писала про Чикаго все последние дни. Вам, знатоку города, эти странички могут показаться бедными. Но надеюсь, что французам они в какой-то степени передадут то, к чему Вы меня приобщили и что заставили понять. Сартр полагает, что это лучшая часть книги, и меня это радует. Каждое написанное слово вызывало в моей памяти Вас, я испытывала восхитительное чувство, будто пытаюсь рассказать о Вас, о моей к Вам любви. Дело нелегкое и волнующее.

Вчера я совершила еще одну прогулку, самую прекрасную. Помню, ребенком я обожала деревню. В Париже, как я Вам уже говорила, я вела жизнь, ограниченную четырьмя стенами. Да, конечно, родители мои принадлежали классу богатой буржуазии, но во время Первой мировой войны, когда мне было шесть лет, отец отправился на фронт и потерял свою адвокатскую клиентуру. Отец матери, владелец обувной фабрики, разорился, и к 1918 году мы сделались настоящими бедняками. И хуже всего то, что никто не умел ни приспособиться к ситуации, ни даже среагировать на нее. Однако каждое лето два или три месяца мы проводили в деревне у дедушки с отцовской стороны, владельца прекрасного дома с большим садом и нескольких прибыльных ферм^{120}. Я обожала каникулы, целыми днями бродила одна по лесам и лугам, наслаждаясь собственным обществом, устраиваясь в укромных местах — почитать, погрызть зеленых яблок, помечтать, подумать. И была совершенно счастлива, предчувствуя, что жизнь будет прекрасной, потому что прекрасен мир вокруг. Порою, в романтическом угаре, я забывала об ужине где-нибудь на берегу пруда, наблюдая за луной или погружаясь в долгую леность сумерек. Никогда потом ни сумерки, ни луна, ни ветер, ни деревья, ни вода, ни небо не приобретут той значимости, какую имели тогда: как Бог для верующего, как любовь для любящего, как Вы для меня теперь. Но я ничего не забыла. И когда мне случается вновь оказаться в покое и одиночестве среди спокойной и безлюдной природы, это приводит меня в глубокое волнение.

Получила письмо, расцвеченное рождественскими марками, написанное в неделю зубной боли, холодным серым днем, когда керосиновая печка не хотела греть. Милый мой, как грустно!

Полунемая старуха производит ужасающее впечатление, с каждым годом паралич ее прогрессирует. Артикулирует она с большим трудом, но ей хочется разговаривать, и за едой ей удается производить некие заунывные стонущие звуки, которых никто не понимает. Она задыхается, кашляет, снова пытается — на грани слез, оттого что ничего не получается. Едим мы теперь в нормальной столовой, на первом этаже, нормально одеваемся и тотчас же после еды расходимся: это больше не праздник. В остальное время с этой несчастной калекой мы не встречаемся, так как она очень застенчива.

Дорогой мой, здесь тоже холодно и серо. Мне бы так хотелось Вашего тепла. С Новым годом, муж мой и возлюбленный крокодил! Пусть исполнятся все мои горячие пожелания! По крайней мере, свою любовь я могу Вам гарантировать, она у Вас есть и пребудет с Вами. И если у меня и нет другого рождественского подарка, знаю, что этот Вам придется по душе. Тысячу новогодних поцелуев и ворох рождественской любви моему аборигену!

                            Ваша Симона

Муж мой. Теперь почти полночь, в церкви звонят колокола. Все — калека, кухарка, горничная, дочка и внучка — отправились на ночную службу. Сартр поехал в Париж повидаться с матерью, больной муж, разумеется, остался в постели, из всех других в доме только Старая дама. Она ненавидит церкви и проповеди и плевать хотела на мессу. Она спокойно удалилась в другую комнату, и я здесь одна, чтобы, согласно моему желанию, провести рождественскую ночь с Вами. Я сегодня чувствую себя немного печальной, как всякий раз на следующий день после Вашего письма, зная, что следующее письмо придет не раньше, чем через неделю. Да еще последняя весточка (та, где про зубную боль) довольно жиденькая и не насытила меня, ибо меня мучит голод, дорогой мой. Теперь же, в ясности и одиночестве этого вечера, мне снова хорошо. Это наше первое Рождество, любовь моя, и я хотела бы веровать в Бога, чтобы возблагодарить его за то, что он дал Вас мне, а меня — Вам. Благодарить некого, но Вы — лучший из рождественских подарков. Так славно чувствовать Вас рядом во время этого никчемного перезвона курантов.

Наши домашние дочка и внучка возвратились, вполне симпатичные, поскольку веселы, свежи, счастливы, что находятся здесь, и хороши собой, впрочем, и глупы тоже. Прочла Дос Пассоса «Первый ученик»^{121}. Не так хорошо, как прежние его вещи, которые мне нравились безумно. У него там так много пьют виски со льдом, так много аэропланов, путешествий, американской жары, что у меня голова закружилась от ностальгии по Америке, не только по Вам, о, фат, и более чем фат, но по всей Вашей огромной стране пьянчуг — суетливой, прекрасной, безумной и восхитительной. Дабы подавить мечту о виски с содовой, я приняла несколько стаканчиков крепкого яблочного алкоголя, из чего проистекли великолепные сны — будто я в Южной Америке, среди чернокожих в одеждах из позолоченного серебра и обнаженных прекрасных женщин, танцующих в садах и лазурных бассейнах. При пробуждении… скверный вкус во рту и меланхолия в сердце. Все из-за Дос Пассоса.

От этой старухи Вы были бы без ума. Не считая моей калифорнийской подруги, она единственная женщина, к которой я привязана и которую уважаю (а уважаю я немногих). Даже и сегодня, в возрасте, она чудесная. А в двадцать лет с небольшим на фотографиях, которые я видела, она что-то необыкновенное. Миниатюрная (я рядом с ней — просто гигант, она мне по плечо). Прелестное круглое лицо с крохотным носиком, округлый маленький рот, одухотворенные темные глаза и роскошные черные волосы. Необычайно красивое лицо, притом полное жизни, сияющее. Детство она провела в Южной Америке, на огромном ранчо; поскольку ее мать рано умерла, строгий и умный отец воспитывал ее как мальчика: она выучилась латыни, немецкому, математике и верховой езде на необъезженных лошадях в пустынных пампасах. В двадцатилетием возрасте вместе со своей обожаемой сестрой приехала в Париж. Обе маленькие амазонки сочли французское общество ужасным: французские родственники были людьми в высшей степени добропорядочными — генералы, адмиралы, и всегда в сопровождении жен. И никаких тебе диких лошадей, никакой свободы — они были просто вне себя. Сестра (непонятно почему) вышла замуж за делового человека, и Старая дама, чтобы не бросать ее, согласилась на брак с одним из своих кузенов, состоятельным известным врачом. К несчастью, сестра вскоре умирает, и утрата эта потрясает ее до глубины души. Она остается с мужем, которого на самом деле не любит, крупным буржуа, претенциозным, с бородкой, в соломенной шляпе. Думаю, как ей было противно спать с ним, и отныне секс в ее глазах развлечение для ненормальных. Родилось двое детей, к которым она привязалась. Но муж диким образом заболел при обстоятельствах, о которых я Вам сообщала, и она стала жить сама по себе. Что меня в ней восхищает, так это редкая вообще, а у женщин и вовсе, способность поддерживать постоянные отношения с друзьями, выбранными по своему вкусу, притом что жизнь свою — по крайней мере, так это выглядело — она как будто целиком посвятила мужу и детям. В сорок лет она связалась с молодыми людьми, которые давали уроки ее сыну^{122}, путешествовала с ними, пережила даже некую любовь с одним из них^{123}, хотя не было никакого секса. Десять лет назад друг этот женился, и я уверена, что она тяжело пережила этот брак, хотя они и остались близкими друзьями. Жизнь у нее мрачная, сама же она мрачной не бывает никогда; она в постоянных раздумьях о разных разностях, ибо у нее светлая голова и трезвый ум, помогает множеству людей, даже если не слишком надеется на результат; весела в своей печали, не верит никому и ничему, но без всяких признаков цинизма; у нее горячее сердце, но она никогда не впадает в сентиментальность, скорее, напротив, склонна поворчать. Ей доставляют удовольствие цветы, собака, кошка, солнце, хорошим книжка, короче говоря, по отношению ко всему сущему проявляет она понимание, симпатию и живой интерес. По моему мнению, ее совершенно нельзя назвать старой, при этом потайная, глубинная реакция ее существа, столь обаятельного, явно отлична от той, что могла бы быть у молодой девушки. Из всех моих знакомых это единственная женщина, которая никогда не цеплялась за мужчину, которой мужчина не был нужен как воздух, в отличие от большинства француженок, да и американок, думаю, тоже. Женщина, способная жить не то чтобы эгоистически, но, скажем, самодостаточно, вызывает у меня уважение. Ну, ладно, надеюсь, я довольно наговорила, чтобы Вы поняли, что я чувствую, оказавшись одна в этом доме.