Веселого Рождества желаю также и Вам, дорогой мой. Я так счастлива, что наша любовь помогла Вам лучше себя почувствовать. Пусть она принесет Вам, так же, как и мне, бесценное счастье. Вы говорите, что пора заняться путешествием. Ну так у меня здесь большая карта Америки. И уже два дня я ее с жадностью разглядываю. Да, я предпочла бы Мексику, но невозможно строить планы так загодя. Почти наверняка я приеду в марте, почти наверняка смогу остаться на пять месяцев. А как быть с деньгами? Чтобы их заработать, мне нужно пробыть в Нью-Йорке не меньше двух недель, и на месяц я еду в Лос-Анджелес. Остальное принадлежит Вам. Согласно нашим ресурсам и Вашим возможностям, недурно было бы вместе отправиться в прекрасное путешествие; меня вполне бы устроило проспать все это время, прижавшись к Вам, на Вабансии. Мне нечего больше добавить, кроме того, что я страстно жажду совместной жизни с Вами этой весной. Нельсон, нам есть чем заняться вместе, по-настоящему наш шанс мы еще не реализовали. Нам необходимо долго побыть мужем и женой. При одной этой мысли я расцветаю от радости. Я буду паинькой, дорогой мой, вот увидите, настоящей паинькой. Так что ничего не опасайтесь, одинокий Вы волчище.

За Бромфилда хвалю, а как обстоит дело с четырьмя другими лекциями? И к чему так суетиться по этому поводу, если Вам за это даже не платят? Вроде меня, стало быть, — из чистого удовольствия сотрясать воздух? Но мне-то только с Вами интересно болтать, а не со старыми идиотками — вот чего я понять не могу.

Просто поразительно, что вам, американцам, «За закрытыми дверями»^{109} кажется скучной пьесой. В Париже она прошла с огромным успехом. Может, ваши актеры не на высоте? У нас актеры в самом деле потрясающие, а чтобы придать пьесе силу, актеры — самое главное.

Шуман — эльзасец, коммунисты дразнят его «бошем», что гнусно. Он — ограниченный, узкий консерватор.

Моя калифорнийская подруга прислала занятный рассказ о расследовании, которое ведется в Голливуде в связи с Гари Купером, Джинджер Роджерс^{110} и компанией. Америка начинает внушать ей ужас. Она ликовала, выйдя замуж за Джи-ай^{111} и став американкой, ведь она была никем (русская белоэмигрантка с нансеновским паспортом^{112}). И вот теперь она тяготится американским подданством, ее тошнит от всей этой политики, Голливуд смердит так, что волосы на голове встают дыбом.

Прямо фестиваль Нельсона! Третье письмо! Хронологически оно — первое, то, в котором содержатся семь заповедей для образцовой лягушки. Я беру их все на вооружение. Какое нежное письмо. Меня от него так охватило любовью, что я всю ночь не сомкнула глаз, а днем не смогла работать, все мечтала о Вас, сначала с закрытыми глазами, потом — с широко открытыми. Мне слишком Вас не хватает.

Да, я читала «Моби Дик», дважды, а может, больше. Мне очень нравится.

Эдит Пиаф порою выглядит нелепо, но может быть и замечательной, ее надтреснутый голос я предпочитаю многим «красивым» голосам.

Доброй ночи, любовь моя. Никогда я не ложусь так поздно в этом степенном доме, но сегодня вернулся из Южной Америки сын Старой дамы с женой и детьми, и мы выпили столько и еще пол-столька. Он и привез Ваше последнее письмо. Мы смешали белое, коричневое и розовое вино, каждое и само по себе крепкое. Я устала, хочу спать, меня поташнивает. И все же не только мое трезвое (и лучшее) «я» любит Вас, вмешивается вся натура целиком: «я» хмельное одновременно с трезвым, «я» печальное одновременно со счастливым, «я» больное одновременно со здоровым. И мое пьяное «я» говорит Вам перед сном: люблю Вас, Нельсон. Ни во мне, ни в Вас нет ничего экстраординарного, и однако моя любовь к Вам представляется мне самой ценной вещью в мире. Какая удача — полюбить Вас и быть любимой Вами. На этом остановлюсь. Мне грустно от слов — таких сухих. Чтобы высказать Вам мою любовь, потребовалось бы все мое существо, каким бы незначительным оно ни было. Пусть нам дадут время, три-четыре месяца, и я Вам покажу.

Пьяная лягушка

Мой крокодил, Ваша жизнь выглядит как захватывающая и разнузданная авантюра по сравнению с моей, меня же устраивает и покой, и монотонность. Когда ничего не происходит, самый незначительный случай кажется счастливым. Сегодня я в третий раз отправилась пешком на прогулку, всего часок, а целое событие. Каким синим может быть небо, я уже и забыла о таком. Декабрь, но на стенах хижин сохранились поздние розы, а на деревьях — последние желтые листья: какой это восхитительный цвет — желтый! Я была бы счастлива иметь глаза такого цвета.

Итак, в субботу явился сын Старой дамы; он точно такого же возраста, как я. Мы познакомились, когда нам было по 22 года — то есть очень давно! Чтобы подзаработать, Сартр, тогда еще студент, давал частные уроки, и тот был его учеником. Старая дама, тогда еще в полной красе, могла себе позволить брать для своего глупенького ленивца-сына частных учителей. Вот таким образом Сартр и познакомился с нею, а через него и я. Мы стали большими друзьями матери и хорошими приятелями сына. Вспоминаю связанный с ним случай, который меня поразил. Я осталась ночевать у матери, как это случалось, когда я засиживалась слишком поздно. Вдруг он входит в мою комнату и спрашивает, смеясь, можно ли ему прилечь рядом со мной. Я была так молода и глупа, в моих глазах он был таким близким приятелем, что я подумала: он шутит. И сказала: «Почему бы и нет?» Тогда он продемонстрировал мне отвратительную косынку — подарок, который я получу, если по-настоящему с ним буду. Разумеется, он шутил, и тем не менее растянулся рядом со мной, а я говорю: «Кровать слишком узка для двоих», — но он возразил, что это как раз неплохо, и начал меня ласкать. «Вы что, спятили?» — спросила я. Он увидел, что даже ценою косынки ему ничего не добиться, и ушел. Поскольку даже и намека никогда не было на возможность какого бы то ни было флирта между нами, я была совершенно озадачена. Прошли годы, он уехал в Аргентину, где у его матери имелись обширные владения, и вел там трудную жизнь отшельника на какой-то затерянной estancia. Женился на умной и хорошенькой еврейке-враче. Жена и он любили друг друга, однако жизнь их оказалась адом, так как она не могла вынести подобного одиночества, и на этой почве у нее развился сильный невроз. Однажды у них обедали двое друзей. Она появилась, чуть возбужденная, прошла в ванную комнату и вернулась оттуда, посмеиваясь: «Я только что выпила бутылку стрихнина, приготовленного для крыс». Он пожал плечами: «Что за идиотские шутки!» Она: «Это не шутки, пойди, посмотри!» И забилась в истерике: «Помогите, я не хочу умирать!» Он вызвал врача, а она сама, будучи тоже врачом, прописала себе молоко с хлороформом. К концу дня она скончалась в страшных мучениях. Когда жандармы начали расследовать самоубийство, они потребовали от мужа взятку за то, чтобы его не обвинили в убийстве; он отказался и некоторое время находился под подозрением. Вскрыли могилу, чтобы исследовать содержимое желудка умершей, нашли там стрихнин; грязных сыщиков упекли в тюрьму, а бедняга был предоставлен самому себе. Счастливым его никак нельзя было назвать. Двенадцать лет назад он вернулся во Францию, где вроде бы влюбился в другую женщину, только вроде бы. Он вовсе не собирался везти ее с собой в Аргентину. Однако она романтически проникла вслед за ним на судно и объявилась, когда оно отошло от берега. Друг наш вынужден был телеграфировать родителям, чтобы они выслали деньги ей на дорогу. Он женился на ней, она родила ему двоих детей, но это был брак по расчету, она всегда проявляла к нему холодность и безразличие. А он проводил большую часть жизни вне дома, в обществе маленькой дочки, которую обожал. Первое время, помня о трагической смерти первой жены, он был очень внимателен ко второй, и все же постепенно ее возненавидел и сейчас он хочет с ней расстаться, чтобы только она оставила его в покое. С самого момента их возвращения он едва ли обменялся с ней парой слов. Она довольно красива, печальной и застывшей красотой. Он же производит на меня странное впечатление: я сохранила в памяти молодого человека, сейчас он — мужчина, почти старый. Вначале он не хотел с нами разговаривать, вообразив себе, что выглядит идиотом, дикарем и деревенщиной. Когда же понял, что мы рады его видеть, повеселел и спросил меня, помню ли я ту ночь, которую мы не провели вместе. «Это случилось потому, что косынка была слишком уродливой», — сказала я, чувствуя себя неловко, особенно в присутствии его красивой и холодной супруги. Мы стали говорить про путешествие по Южной Америке, он снова сделался занятным, как некогда, и мы с удовольствием пили до двух часов ночи. Потом он улетел в Аргентину, оставив здесь жену, детей. Мать совершенно потрясена всей этой историей.