Самое неприятное, что, когда я получу сразу несколько писем, старые и новые окажутся вперемешку. Забастовщики в Париже крушили почтовые ящики, а письма бросали в канавы. Надеюсь, что Ваши письма все же не потерялись. Иначе я разрыдалась бы от гнева.

Новое правительство Шумана отстранило нас от радио. Боженька-Рамадье нам его дал, Боженька-Шуман у нас его взял, как говорит старик Иов. Ну так что! Это было интересно, но не так уж сильно. И вообще я предпочитаю писать для себя — время от времени и в своей спокойной комнатке.

Нельсон, мой ненаглядный, сегодня утром случилось счастье: наконец-то, милый, наконец старая служанка вместе с завтраком принесла мне письмо от Вас. Я вскочила, чтобы открыть ставни, и снова вернулась в постель — читать желтые странички, сначала быстро, с жадностью, потом медленно, с любовью. Это было письмо от 29-го, теперь не хватает одного. Думаю, что оно уже в Париже. Завтра сын Старой дамы привезет почту. Стало быть, зубы у Вас болят, но не сердце. Через час позвонила моя мать, она только что получила Ваш подарок — чудесную посылку со съестными припасами, вне себя от счастья, просто как ребенок. Спасибо, и еще раз спасибо, любовь моя. Прекрасно представляю, как Вы тщательно выбираете каждую покупку, заворачиваете, отправляете, каких хлопот, должно быть, Вам все это стоило, и сколько любви Вы в это вложили.

Мне так много нужно Вам сказать, что даже не знаю, с чего начать, буду отвечать беспорядочно, как бог на душу положит. Я действительно слегка была настроена против Эдит Уортон. Давным-давно я прочла одну ее достаточно скучную вещь, в которой сын отправляется на войну, а мать стенает. Но, как я Вам уже говорила, я высоко оценила «Итана Фрома». Какое милое внимание проявили Вы, мой дорогой, прислав мне эту книгу на Рождество. Изображение прекрасной сосны на корешке делает ее совсем рождественской. Неправда, обожаемый муженек, хотя Вам так нравится это повторять, что во мне уживаются две женщины: довольно будет и одной, чтобы любить Вас как подобает. На самом деле причина столь значительного различия между моими письмами и статьями кроется в том, что письма я пишу по-английски, а статьи — по-французски. Если бы мой французский был таким же скверным, как английский, я была бы дрянным писателем. Но пусть сия незначительная разница не вводит Вас в заблуждение: я все та же самая женщина. Пишу я романы или эссе, я стараюсь быть столь же искренней, как признаваясь Вам в любви; когда же я признаюсь Вам в любви, то в глубине своего сердца обдумываю достоверность этой любви так же серьезно, как если бы сочиняла о ней большое эссе. Я вовсе не шучу. У меня с нашей любовью связаны долгие и серьезные размышления. Упорно думаю, что даете мне Вы с Вашей основательностью и чего не даю Вам я. При всем при том, милый мой, если Вы упорствуете в своем суждении относительно моей двойственности, будьте уверены: Вас любят обе женщины, и, возможно, та, что милей, не самая умная.

Нельсон, сердце мое, Ваш рассказ о молодой еврейке и о женщине постарше глубоко меня взволновал; все утро я размышляла над этим так же заинтересованно, как могла размышлять, например, о смерти Бразийяка^{105}, ибо любая малость приобретает важность в моих глазах, если она связана с Вами. В общем я признаю, что Вы должны чувствовать себя свободным в той мере, в какой не предаете нашей любви, предательство же может случиться в единственном случае — если у Вас возникнет обдуманное намерение предать. Угрызения совести мучат меня при мысли, что я могла бы лишить Вас минутного удовольствия. Я прекрасно знаю, что Вы можете переспать с женщиной, даже очень хорошенькой, и даже в гнездышке на Вабансии, и при этом ничего не испортите в наших отношениях; если в моих письмах я высказала иное суждение по этому поводу, каюсь. Поскольку я живу так далеко, нет никакой причины не переспать с другой женщиной, если Вам этого хочется. Я слишком доверяю Вашей любви, чтобы от этого что-то изменилось. Да, я слишком сильно люблю Вас, и любовью также и плотской, чувственной, чтобы не ощущать ревности. Я стала бы холоднокровной рыбой, если бы не почувствовала удара в самое сердце, представив, как Вы целуете другую или ложитесь с ней в постель. Но на самом деле это чисто животный инстинкт, который мало что значит. Читая письмо, я тотчас же подумала, что Вы собираетесь признаться, что провели ночь с этой женщиной, и первым моим чувством было удовлетворение, оттого что Вы так честны и искренни; вторым — ожидание удара в сердце, правда, с уверенностью, что смогу его пережить. Ну, так вот, честно говоря, я испытала огромное облегчение, обнаружив, как бережно обошлись Вы с нашей любовью, сердце мое переполняла благодарность. А вслед за тем явились угрызения совести. Возможно, я невнятно изъясняюсь. Представьте себе, что Вы умираете от голода и Вам предлагают потрясающую ромовую бабу; Вы же, вместо того чтобы съесть, посылаете ее мне. Вот как я все это себе представляю. Как подарок, понимаете? Прекрасный, щедрый и желанный дар любви. Но Вы вовсе не обязаны его делать, ибо у Вас все права съесть Вашу ромовую бабу. А я даже буду испытывать угрызения совести, чувство вины, если Вы всякий раз будете отдавать мне все кушанья. Возлюбленный мой, когда в следующий раз женщина будет Вас искушать, поддайтесь искушению, приведите ее на Вабансию, если Вам это доставит удовольствие. Ей-богу, не бойтесь меня огорчить. Мне только хотелось бы, чтобы ее не было, когда приеду я, и чтобы она не слишком глубоко проникла в Ваше сердце. В этом смысле Вам важнее скорее уберечь другую женщину от страданий по поводу того, что Вы ее бросили. Позаботьтесь только об этом. Я уже говорила: все сойдет, если только не повредит нашей любви.

Вот Вам рассуждение, почти столь же длинное, как «Око за око»^{106}! Подвожу итог: в следующий раз можете спать с женщиной, если Вам того хочется. И если на сей раз Вы подвергли себя воздержанию, я воспринимаю это как нежный дар любви. Подарок и продовольственное содержание — это ведь разное, не так ли? Никто не испытал бы благодарности, получив продовольственную посылку, которую ему должны. Вы же не должны мне ничего, что и делает подарок бесценным; но не следует вводить это в систему. И еще одно слово в связи с этим сюжетом, хотя, знаю, что едва ли в нем есть нужда: всегда говорите мне правду. Последнее мое слово: я Вас люблю.

Хорошо, что Вас заинтересовал номер «Политике». Попробуйте раздобыть всю книгу Руссе. А статью Мерло-Понти прочли? Это старый друг, мой самый старый друг. Я знаю его уже двадцать лет. Он славно поработал с нами и в «Т.М.», и на радио — везде. Как личность я не слишком его люблю, весной объясню почему^{107}. Однако статья его хороша, он определяет нашу позицию по отношению к коммунизму. Вы ошиблись, а может, не Вы, а переводчик, относительно статьи Сартра: нет, он не был пьян, он только сказал, что не следует путать Гольбаха^{108} с диалектическим материализмом. Наверное, это Вы были нетрезвы, дорогой мой? Кстати, Вы так никогда мне и не рассказали о судьбе того странного ликера, который мы купили из-за красивой бутылки. Кто-нибудь ее выпил? Может, Вы сами?

Нельсон, любовь моя.

Вы думаете, этот день Вы провели в Чикаго, вовсе нет, Вы его провели в этом доме. Вчера «добрый голубь из Ля Пуэз» принес Ваше последнее письмо, нечто вроде облачка отделилось от него, начало расти, расти и обрело Ваш облик, это были Вы, и я Вас уже не выпустила из рук. Мы снова испытали все, что было вместе прожито: пили кьянти в итальянском квартале, посещали тюрьму графства, восхищались андоррской колдуньей, слушали пластинки, ели ромовую бабу, пили виски, бродили по забытым улочкам. «Я не мог бы не встретить Вас», — сказали Вы однажды, и еще: «Никто Вас у меня не отнимет», «Вы дали мне счастье». Если достаточно было двух писем, чтобы воскресить Вас во плоти, что же произойдет, когда я коснусь Вас? Чтобы ничего не попортить, я не слишком часто открываю свой сейф, где хранятся слова, взгляды, улыбки, поцелуи — все, что тронуло меня до глубины души. Но сегодня я его открыла, прижала к себе все мои сокровища. И было так сладостно чувствовать Вас подле себя весь день, любовь моя.