Ваша Симона

Муж мой. Целая вечность без Ваших писем: две недели. Они кажутся столетием. Никто не получает ничего. Опасаясь, что и Вы ничего от меня не получаете, я отправила Вам телеграмму, хотя знаю, что Вы их не любите. Мне противна самая мысль, что Вы можете нервничать, беспокоиться из-за меня, не зная причин моего молчания. Противна самая мысль, что какая-либо неприятность может исходить от меня, в то время как я хочу быть для Вас источником лишь счастья и любви. Нет никакого сомнения, что Вы стали бы счастливейшим из смертных, если бы мне удалось преобразить мою любовь в Ваше счастье.

Вы бы вдоволь посмеялись над нашим образом жизни: какие-то больные. Все в халатах и тапочках, все основную часть дня проводят в постели и никогда не спустятся на первый этаж! На меня посмотрели, как на сумасшедшую, когда после недели полной изоляции я потребовала получасовую прогулку, поскольку разболелась голова. Старая дама пыталась заставить меня принять таблетки. Я же убедила Сартра, у которого тоже болит голова, и мы немного побродили по уединенным дорожкам. Нельсон, это было так же прекрасно, как дальнее путешествие! Пухлое белое небо, в точности похожее на вату, инеем покрытые деревья и трава, что гораздо красивее, чем под снегом, слишком тяжелым для веток, в то время как иней лишь плотно облегает их, делает твердыми, как камень или лед. Настоящий лунный пейзаж, где просматривается и человек: двое крестьян на белом пустынном лугу, непонятно что приводящих в движение с помощью истинно античных жестов, — как ветряная мельница с огромными черными трагическими руками. Время от времени с белого дерева срывается ворон. То там, то здесь обнаруживается крохотное цветное пятно: красное — от ягод, золотистое — от листьев, зеленое — от травы на выгоревшей земле, — все под белым ледяным флером. Местности этой не хватает красоты, зато какое блаженство чувствовать в легких и на щеках морозный воздух вместо табачного дыма. Я совершенно окрепла!

Все американские и французские книжки, привезенные из Парижа, я расставила на полке над камином. Радуюсь их виду. Кроме того, от погреба до чердака дом этот битком набит всевозможными книгами, преимущественно старыми, и для меня огромное удовольствие — отправиться с корзинкой, как за грибами, на сбор урожая. Я прочла несколько скверных, убийственно скучных романов — «Что знала Мейзи» Генри Джеймса (смертельная скука), «Бравый солдат» Форд Мэдокса Форда (тоже смертная скука, ни малейшего интереса). Зато меня захватил обширный труд о неграх «Американская дилемма»^{104}, в который я с удовольствием погрузилась. Автор умен, он много знает, и не только о расовых проблемах. Он затрагивает и другие американские проблемы. Я читаю его с энтузиазмом. Хотите, я привезу Вам эту книгу весной? Если у Вас будет на нее время, Вам будет так же интересно, как мне, но это большой текст. Я просто ликую, когда дотрагиваюсь до этого толстого монстра, зная, что, по крайней мере, еще две недели буду возвращаться к нему каждый вечер. Так долго держать книгу в руках, строить с нею интимные отношения — этого с кем попало делать не станешь.

Дорогой мой, пришлете ли Вы нам еще «Письмо из Чикаго»? О чем хотите. Молодой переводчик был серьезно обескуражен Вашей подписью «Крокодил». Я должна была ему сделать транскрипцию. Почты нет. Мы и в самом деле живем на необитаемом острове или, скорее, в лечебнице. Лишь время от времени покидаем его с помощью радио или телефонных звонков в Париж. Поскольку все стачки кончились неудачей, рабочие в ярости. Хорошо бы им организовать настоящую рабочую партию; люди пытаются это сделать, но, само собой, получается нелегко.

Добрый вечер, дорогой. Комнатушка моя — точно такая же тихая, как та, где в детстве, сидя за письменным столом, я сочиняла истории для своих кукол. Нам повезло, что мы здесь. В Париже метро не работает. Электричество дают редко, по телефону нам сказали, что город выглядит зловеще. Здесь нет ни электричества, ни воды по утрам, порой вечерами мы сидим в темноте, но в общем здесь — удобно. Однако нет писем, нет письма от Нельсона, которого я люблю. По-прежнему вгрызаясь в толстую «Американскую дилемму» и заканчивая свою собственную маленькую «Америку», начинаю потихоньку размышлять над уже начатым эссе о положении женщин. Мне бы хотелось сочинить что-нибудь такое же значительное, как у Мирдаля. Он, кстати, приводит множество продуктивных аналогий между положением негров и положением женщин, что, собственно, я уже предугадала. Могли бы Вы справиться, не слишком надрываясь, можно ли достать в США другую книжку Мирдаля «Государство и семья»? Боюсь, что она существует только по-шведски. Спасибо за Ваши труды. Я часто прошу Вас об услугах. А Вам ни о чем не хочется меня попросить? С нетерпением жду Ваших писем. Хоть бы они не потерялись и пришли вскорости. У меня потребность в желтой бумаге, в напечатанных на машинке словах, в собственноручной подписи мужа, которого люблю; потребность быть уверенной, что Вы — не призрачная мечта; Вы не улетучились, нет. Иногда мне с трудом удается себя убедить, что Вы действительно из плоти и крови, а не просто сказка, которую я рассказываю себе самой на ночь глядя. Далекий, молчаливый муж моей мечты, я обязана верить в Вас, как верила в Бога, когда была девочкой; разница лишь в том, что разочарования не случится, однажды Ваши руки сомкнутся вокруг меня, и наши губы встретятся.

Давайте поцелуемся долгим поцелуем.

                            Ваша Симона

Дорогой мой. Очень скверно с Вашей стороны не превратиться в почтового голубя. Ленивец Вы эдакий, теперь вплоть до понедельника я ничего не получу. Полных три недели без строчки. Могу предположить, что любовь еще жива, но как прожить, не зная, какая погода на Вабансия-авеню? Я чувствую себя в отдалении и в печали. Время от времени наведываюсь в сумку со старыми письмами; уже давно выучила их все наизусть, и мне недостаточно знать, что с Вами было, предполагая, что так оно и продолжается. Что же происходит вокруг Вас и в Вашем смятенном сознании, что творится в добром и горячем Вашем сердце? Если и на следующей неделе ничего от Вас не получу, пошлю телеграмму. Я начинаю нервничать по Вашему поводу. В моей жизни мало событий, она еще спокойней Вашей, если не считать событием короткие замыкания. Разумеется, свечи бросают на стены красивые тени, хотя писать при них не слишком-то удобно. Отдала «Итана Фрома» Старой даме, и она им зачитывается. Продолжаю свое познание Америки и ее литературы. Это мой первейший долг, ибо молодой супруг мой — уроженец тех мест. А он, хоть и женат на французской лягушке, вовсе не озабочен тем, чтобы познать Францию, за что я его поругиваю. Читаю новеллы О.Генри, сборник «Пять миллионов». Некоторые, с их порой тяжеловатым, назойливым, но забавным юмором, мне нравятся, он чувствует людей, улицы и кажется мне чрезвычайно американским. Перечитала «Уолден» Торо. Это человек не очень дальновидный и с узким кругозором. Он совсем мне не по душе. Какой вздор — его отказ от женщин и от всякой пищи, кроме овощей, и какая была бы катастрофа, если бы Вы придерживались его воззрений! Несносно. И все же, поскольку я — фанатичный приверженец деревьев, парков, лесов, снегов, а он умеет их описывать, удовольствие от него я получаю.

Пожалуйста, нет ли кого, кто бы мог перевести мне название первой главы «Провозвестника гнева»: «How are you on the goose?»? Расспрошенные американцы отвечали, что goose означает либо жирную птицу, которую я обожаю в жареном виде (гусь), либо непристойность. Ни то, ни другое значение не подходит. Мы с моей русской подругой до сих пор ломаем над этим голову. С неослабевающим интересом дошла до середины «Американской дилеммы». Собственная моя книжка тоже существенно продвигается вперед. Завтра начинаю писать о Чикаго, сделаю в лучшем виде. Халат, тапочки, блинчики с яблоками, яблочная водка — ничего нового, кроме плохих новостей в газетах. Знаете, они сослужили мне отличную службу, те газеты, что я проглядела, удобно устроившись в кровати на Вабансии, пока Вы все больше спали.