Итак, я уехала из Парижа, с лихвой исполнив все свои задания. Мы уже не надеялись, что при этих забастовках найдется хоть один поезд. Один все же нашелся.

На моем счастье — лишь одно черное пятно: бастуют работники почты, уже два дня никакой корреспонденции. Долго это не продлится, но вызовет значительные задержки в доставке. Я не скоро получу свое письмо за понедельник; боюсь, как бы и с Вами не случилось то же самое.

Какое наслаждение, когда тебя никто не дергает, когда ты радуешься движениям своего сердца, воспоминаниям, надеждам, ясному и теплому знанию. Я Вас люблю.

Деревня моя — некрасивая, хотя очень французская, а самая уродливая из французских деревень прекрасна в сравнении с Вашими деревнями. Мне нравятся у Вас большие города, а деревни оставляют желать… Эта, с ее забавными крышами серого шифера, старенькими домиками, деревьями, зеленью, занятными лавчонками, мне нравится, несмотря на недостаток красоты. Льет как из ведра. С момента моего приезда я носу на улицу не высунула, живу в старом пеньюаре и тапочках. Моя маленькая комната — на втором этаже, у Сартра — комната большая, там мы вместе работаем, а у Старой дамы — очень большая, где мы собираемся все вместе — есть и пить чай. На первый этаж даже не спускаемся! Длинный коридор отделяет нас от больного мужа Старой дамы. Как я Вам говорила, он страдает от невроза вот уже двадцать лет и семь лет не покидает постели, живет заточенный в сумерки, при закрытых ставнях, спущенных шторах, с занавесями вокруг кровати, при свете единственной лампочки. Я его не видела ни разу в жизни, Сартр видел последний раз пятнадцать лет назад. Время от времени мы слышим слабый звук звонка, это он зовет жену. Старая кухарка и служанка средних лет обитают в глубине дома и прислуживают за столом.

Таким образом мы втроем организовали свое существование на пустынном острове. Приятно то, что каждый занят чем вздумается, можно даже не общаться с другими, если не хочется. Старая дама — просто сокровище; ей нездоровится, и она почти весь день проводит в постели за чтением или слушает радио. Ее мучают ужасные мигрени, но она никогда не жалуется; как она говорит, в голове у нее — постоянный шум как бы от водопада, куда сотни коров с колокольчиками на шее приходят на водопой; шум, признаться, весьма поэтичный, от которого она якобы даже получает удовольствие. Я спала девять часов, потом еще два часа днем. Написала предисловие к сборнику своих статей, перечитала весь материал об Америке и приступила к последней части: сегодня примерно семь часов работы. Недурно? Несколько утомилась, пойду лягу.

Спите спокойно, милый, и ждите меня. Я Вас люблю.

                            Ваша Симона

Нельсон, муж мой. Письма нет, но это меня не удивляет. Комфортабельная жизнь продолжается. Знаете, у меня никогда не было дома. Я и не хотела его иметь, слишком хлопотно. Когда я была ребенком, мои родители бедствовали, их третировали мелкие буржуа — безобразно, омерзительно. Я ненавидела нашу печальную и какую-то засаленную квартиру^{101}. Я делила с сестрой убогую комнату, маленькую, плохо обставленную, где с трудом умещались две кровати. Как только мы вставали, места не хватало, и мы вынуждены были проводить дни в кабинете отца, где собирались и все остальные, — в единственном отапливаемом зимой помещении. Я ненавидела присутствие других. Ненавидела читать или заниматься в этой унылой комнате. Мне нравилось там лишь во второй половине дня, когда дом пустел. Тогда я забиралась в глубокое кожаное кресло и поглощала запрещенную литературу — Мюссе, Виктора Гюго — и чувствовала себя королевой. Но как же ужасно было возвращаться сюда вечером, подниматься по грязной лестнице, каждую ночь спать в холодном, мрачном помещении вместе с родителями, которые постоянно ссорились, не иметь ни своего угла, ни покоя. Может быть, именно поэтому я стала такой плохой хозяйкой, и все, что касается домашнего очага, образа жизни добродетельной супруги, вроде моей матери, вызывает во мне смертельный ужас. В результате, закончив обучение, став преподавателем, я выбрала жизнь в гостинице и поныне придерживаюсь этой привычки. Сегодня плохие отели мне несколько поднадоели, однако я и пальцем не пошевельну, чтобы с ними порвать: слишком много проблем возникает. Так и не заведя, стало быть, собственного дома, я иногда способна вполне оценить чужой. Ваш дом, да будет Вам известно, понравился мне даже до того, как я Вас полюбила. Но я не собираюсь сейчас вспоминать о Вабансии — слишком сильная эмоциональная нагрузка. Я только хотела объяснить Вам, почему мне так приятно находиться здесь в пеньюаре и тапочках. Люблю запах сгорающего дерева и старинные времена, люблю здешнюю еду, замечательную деревенскую кухню. Каждый день за ужином наслаждаюсь супами и блинчиками, восхитительными блинчиками с начинкой из печеных яблок, блюдо, которое мне никогда не надоедает. Дни проходят быстро за писанием (восемь часов сегодня), чтением, разговорами, немножко слушаем радио, пьем злую яблочную водку и спим, как сурки.

Прочитала «Итана Фрома»^{102}. Согласна с предисловием, что развязка выглядит неправдоподобно. Но совсем не согласна с ним же относительно основной, центральной части. Любовь Итана и Марджори сильно прочувствована и выражена, испытываешь подлинное волнение. Особенно мне понравилась сцена ужина в тихом доме в отсутствие мужа. Эдит Уортон удалось вдохнуть многообразный и поэтический смысл в этот единственный вечер свободы. Это просто, буднично, звучит искренне, и любовь их, невысказанная, светлая и пугливая, тоже выглядит искренней. Самая мысль, что любовь до гробовой доски, столь глубокая, столь значительная, существует в подсознании, в будничном мире, выражается при помощи деталей, самых незначительных, самая эта мысль греет меня, особенно по контрасту с ужасными страданиями, невозможностью расстаться и тем тихим утешением, которое каждый находит в присутствии другого. Потрясающе! За это я могу простить автору достаточно банальную, неубедительную развязку и недостаточное проникновение в глубину. Временами она напоминала мне Томаса Харди^{103}, но Харди, по моему мнению, обладает более мощным даром симпатии к детям человеческим.

Письма нет. И мысль о том, что Вы тоже долго не будете получать писем, главным образом ввергает меня в отчаяние. Что же Вы подумаете? Надеюсь, что Вы так же самонадеянны и доверчивы, как и я, и если ничего не получите, то поймете, что я не виновата, поймете: это вовсе не означает, что хоть день я любила Вас меньше, чем прежде. Очень на это рассчитываю, однако против всякого ожидания Вы ведь можете оказаться недостаточно самонадеянным. Так что я неспокойна.

Ничего достойного упоминания. Прочла повести Карсон Маккаллерс. Мне нравятся, хотя очень уж по-женски написано, слишком поэтично и перегружено тайными значениями. Говорила я Вам, что она лежит в американском госпитале в Париже, наполовину парализованная по причине пьянства? Я узнала об этом как раз накануне отъезда и огорчилась. Она мне очень понравилась в тот единственный раз, что мы с ней повстречались, со своим странным, некрасивым и чутким лицом, стройной и элегантной фигурой в серых фланелевых брюках, хриплым голосом южанки. Без сомнения, она могла бы писать превосходные книги, но случай ее безнадежен. Муж ее, хотя и выглядит спокойным и благопристойным, пьет так же, как и она. Печально.

После блинчиков с начинкой из яблок на ужин вкушаю яблочную водку. Валяюсь на кровати — лучшая позиция для чтения, как на Вабансии. В Париже нет времени читать, я постоянно в суете, и это невыносимо. Безмятежно возлежать вот так на протяжении двух часов перед сном, какое блаженство. До свидания, любовь моя, жду Ваших обожаемых писем и Вас — беспрестанно.