Моя русская подруга в восторге от «Прорицателя гнева»^{98} и намерена перевести его для «Тан модерн». Предприятие весьма рискованное, хотя всякая вещь трудна для перевода, если хочешь на самом деле сохранить верность стилю и автору. Я внимательно прочитала переведенные отрывки из сартровской «Отсрочки». Это просто поразительно: ни разу переводчик не осмелился сохранить дерзость оригинала, он уплощает произведение, придает ему бесцветность, легковесность, условность, убивает стиль. Ужас какой-то. По правде говоря, только сам писатель может достойно себя перевести. Вы, с Вашей глупостью и ленью, этого понять не в состоянии, поскольку знаете лишь свой родной язык, как и подобает твердолобому американцу, нахалу и шовинисту. О, да, Вы говорите на двух языках — языке долларов и языке атомной бомбы, но французский-то совсем другой, и хороший. Почему бы Вам не попытаться его выучить? Вы презираете нас до такой степени? Кстати, что нового от Мэлаке? Становится все труднее публиковать здесь переводы. Издательское дело в кризисе, как и все остальное. Никто не покупает то, без чего можно обойтись, франк падает. Забавная деталь: после нашей передачи против де Голля 70 % книготорговцев, сторонники генерала, вернули Сартру его последнюю книгу, отказываясь торговать подобным товаром.

Я подавлена тем, что завтра снова будет деловой и образцовый день. Я пообещала текст об американских женщинах одному шведскому журналу — пять страниц. Однако их 80 миллионов и все разные, а так как я ничего не знаю ни про одну, что же сказать на пяти страницах? Тем не менее деньги уже получены и истрачены. Благодаря им я наряжена в потрясающие брюки из голубого бархата и потрясающие красные туфли, купленные в Стокгольме. Что же остается, если не написать текст об американских женщинах завтра утром? Встану как можно позже. В Чикаго, должно быть, 19 часов, может быть, Вы едите томатный суп у себя в кухне. Трудитесь хорошенько, любовь моя, и наслаждайтесь спокойной жизнью, вечно она продолжаться не будет. Надо бы нам, Нельсон, научиться работать вместе и жить вместе. Было бы так славно сменить эту беспокойную страсть на протяжении несколько скоротечных дней на сосуществование неделями, месяцами, вместе с каждодневными трудами, хорошим и плохим настроением, и спать каждую ночь, обнявшись. Живу в ожидании этого, муж мой, в ожидании Вас.

Снова активность и снова мрак. Вчера встречалась с одной американкой, литературным агентом Райта и многих других. Она может достать мне выгодные заказы на статьи, которые дадут нам средства для путешествия по Миссисипи; обещала помочь. Я подняла вопрос о том, чтобы перевести Вас на французский, она этим займется. У Кнопфа вот-вот выйдет «Чужая кровь», потом «Гостья». Тем лучше, первая могла бы Вас заинтересовать. У меня попросили фотографию, и я дала ту, что Вам не нравится, — лицо американской интеллектуалки. Вместе с русской подругой мы долго изощрялись по поводу «Провозвестника гнева», нашего обоюдного увлечения. Ее муж и Сартр тоже увлечены предприятием, и все мы на протяжении нескольких часов страстно выискивали точные эквиваленты. Работа ужасно трудная, учитывая удивительный библейский стиль оригинала, но завораживающая, когда в нее погружаешься, как может завораживать глупая и не имеющая цели игра. Самое название — проблема д ля перевода, пока что не разрешенная.

Снова все завертелось с социалистами и радио. Я более чем удовлетворена возможностью сказать им всем до свидания. Вашу статью поручила одному молодому человеку, которого она очень заинтересовала, но мне нужно написать несколько строк о Вас. Есть у Вас указания на этот счет? Что бы Вам хотелось поведать о себе французскому читателю «Тан модерн»? (Понятно, не о том, что Вы — любезный крокодил, хитрющий абориген, мой нежный муж, — нет, нужна лишь поверхностная литературная презентация.) И, пожалуйста, пошлите нам еще одно «Письмо из Чикаго».

Ситуация ухудшается: глупые, ничтожные забастовки, сбитые с толку коммунисты делают все, чтобы ускорить возвращение де Голля к власти, Шумана^{99} хватит ненадолго, горизонт вчера казался очень мрачным после поражения Блюма^{100}. Мое состояние было достаточно депрессивным. Знайте, что меня тоже время от времени посещает мой «невроз», и не пугайтесь, если он даст о себе знать, когда мы будем долго жить вместе. Начало его связано, прежде всего, с физическим состоянием, а я, кстати сказать, последние четыре дня была страшно утомлена, выведена из себя, лихорадочно возбуждена. Вчера утром, проснувшись, я почувствовала, что начать новый день — свыше моих сил. Мерзкие кошмары мучили меня. Словом, как и у всех, у меня свои проблемы. Во-первых, я ненавижу иметь деньги, в то время как у большинства людей их нет. Нет, я вовсе не богата, но вот уже три года зарабатываю неплохие деньги, из которых большую часть пытаюсь отдать маме, друзьям и т. д., и оставшегося хватает, чтобы жить в комфорте. Живу я в жалкой комнатенке, это так, зато хорошо одета, вкусно ем и ни в чем не испытываю недостатка. Порою меня из-за этого терзает страшное чувство вины, и не без основания. В основном я гоню его прочь, но в моменты «невротических кризов» мне это представляется невыносимым. Кроме того, с самого детства писать — главная моя забота. Этому я посвятила жизнь, но как оценить значимость того, что я делаю? Иногда я боюсь, что никогда не достигну поставленной цели. И еще, вместе с Сартром я пытаюсь оказывать влияние на интеллектуальную жизнь Франции. Меня подкрепляла надежда, что эта деятельность имеет некоторый человеческий смысл. Однако теперь надежды больше нет. Разумеется, действовать можно и без надежды, хотя в моменты слабости это тягостно. Наконец, я отдалена от человека, которого люблю, от счастья, которое он мне дает, и, если утрачу веру в причины, которые оправдывают это отдаление, все погрузится во мрак абсурда. Когда я чувствую себя хорошо, я как-то сживаюсь с этими проблемами, ведь они есть у каждого. Но вчера вечером я погрузилась на самое дно черного колодца небытия и два часа кряду билась в тоске, горячке и своего рода отчаянии. Потом вынырнула и задремала, но на другой день надела черные очки, настолько у меня было плохо с глазами. Должно быть, этот кризис оказался благотворным, так как я снова чувствую себя хорошо. Он помог мне так же, как сильное опьянение или шок. Меня просто изумляют воспоминания о том, насколько те самые факты, которые теперь я расцениваю спокойно, казались мне мучительными и жестокими в лоне черного мрака. На самом деле они стоят того, чтобы сокрушаться, но скорбь по их поводу излишня, ведь если выбираешь жизнь, не следует попусту хандрить и стенать.

Любимый мой, покой и услада моего сердца, Нельсон, приятно было вот так поговорить с Вами — мирно, доверчиво, как можно говорить только с теми, с кем я чувствую полное единение. Люблю рассказывать Вам все — плохое и хорошее, — и чтобы Вы гладили меня по волосам и по плечу, глядя своими понимающими и любящими глазами. Я ощущаю Вашу любовь, такую бесценную. Целую Ваши нежные, любящие и горячо любимые губы.

                            Ваша Симона

Мой Нельсон, наконец-то я вознаграждена за тяжкий труд и горести: уединение в загородном доме, белые розы на столе, масса прекрасных книг вокруг и перспектива — целый месяц не делать ничего другого, кроме как писать и читать. Как хорошо! Ни тебе русской подруги, ни еврейской, ни Безобразной дамы, ни матери, ни сестры, ни деверя, ни авторов дурных рукописей. Как чудесно! Приняв горячую ванну, я продегустировала несколько стаканчиков крепкого яблочного алкоголя. Настоящая королева!

Последний мой парижский денек, полуясный-полудождливый, полутеплый-полухолодный, был довольно приятным. Я вся была в предчувствии отъезда. Таксист довез меня прямо до информационного агентства, где я поискала хорошие американские снимки. Свою книгу об Америке я хотела бы иллюстрировать двадцатью — тридцатью фотографиями. Он высадил меня перед огромным зданием, где размещается множество газет и журналов и где я испытала поэтическое волнение, ибо именно здесь накануне бегства немцев тайно печатались первые свободные газеты. Помню, Камю и его молодые друзья работали, держа оружие под рукой, за железными засовами, в напряжении, ибо каждую минуту могли нагрянуть немцы, и было бы дело! Мы с Сартром бегали по городу, чтобы наблюдать за развитием событий, и писали об этом репортажи, которые передавали Камю, с волнующим чувством опасности в сердце, так как кое-где на улицах постреливали. Когда американцы вошли в Париж, какой праздник царил в редакциях! Газеты вышли свободно, все пили, обезумев от радости. В каком-то смысле это был лучший момент моей жизни. Если говорить о моих политических страстях. Мы совершенно не заботились о будущем времени: было так необыкновенно — чувствовать себя освобожденными от времени, только что прошедшего! Я заметила, что мы все ностальгически вспоминаем об этих последних моментах оккупации, об ошеломляющем опьянении первыми днями Освобождения. Я вспомнила обо всем этом вчера, ясным утром, оказавшись на этом месте. Провела два приятных часа, отбирая фотографии. Но даже в этой богатой коллекции не нашла в точности то, что хотела. Потом я отправилась к тому издателю с жабьим лицом, который сопровождал нас в Лондоне. Он покупает сборник моих старых статей, платит прилично, с чем я себя и поздравляю. Мы подписали контракт, широко улыбаясь. Не проглотив и крошки хлеба, я помчалась на радио. Мы пригласили одного очень важного профсоюзного деятеля, представителя меньшинства во Всеобщей конфедерации труда. Он так испугался микрофона, что с трудом находил слова, и мы вынуждены были много раз начинать все сначала, хотя пытались помогать ему изо всех сил. А он красный, как сваренный в кипятке омар, но гораздо более несчастный. Между тем, обычно он изъясняется достаточно легко, сидя же там, нервно суетился, сучил ногами, кашлял и даже грубо бранился… и надо было все начинать сначала. Тяжкий труд! Мы сами вышли оттуда красными, как омары. И в такой степени элегантности в 18 часов Сартр и я пили мартини в сверхэлегантном баре гостиницы «Риц» и тоже выглядели элегантно. У нас там была назначена встреча со сверхэлегантной дамой из Буэнос-Айреса Викторией Окампо, писательницей, поэтессой и директором большого аргентинского журнала «Сюр». Ей пятьдесят лет, должно быть, она была очень хороша, и кое-что от былой красоты сохранила, хотя слишком обильно сверкала брильянтами и жемчугами. Принимая во внимание ее богатство и положение в стране, мы могли бы рассчитывать на ее приглашение — прочитать за хорошие деньги несколько лекций в Аргентине — и пытались договориться с ней на этот предмет. И дело как будто слаживается. Когда я уеду из США (то есть покину Вас и начну ждать Вашего приезда во Францию), я бы хотела провести лето (там в это время — мягкая зима) в Южной Америке. Пока что это только мечта, но, возможно, она осуществится, и самая надежда стоила того, чтобы мы отправились пить мартини в бар гостиницы «Риц». Я уже все приготовила к отъезду, и поспать удалось лишь несколько часов: что называется «хорошо заполненный день», так? Я заслуживаю вознаграждения. И поскольку здесь нет Вас, чтобы получить то, что бы мне хотелось, лучшее, что я могу иметь, это дни в сей тихой гавани.