О, да, Вы ведете серьезную, суровую жизнь, но для меня простая Ваша фраза, вроде «Я подмел пол», проникнута поэзией, потому что заставляет вспомнить наш дом и Вас. Совершенно очевидно, что Вы не можете извлечь из Вашей чистой идеи столько же удовольствия, сколько извлекаю я, да это было бы и странно. И тогда Ваше одиночество, правка корректуры, все это вполне может показаться мрачным. Пожалуйста, трудитесь основательно, чтобы весной взять отпуск, и мы преобразим Вашу жизнь до такой степени, что Вы еще пожалеете о сегодняшних спокойных днях и ночах. С покоем покончено: Вы отправитесь в путешествие, увидите новые места и людей, будете пить, работать челюстями, услышите, как ими же работаю я, и будете любить меня, как я Вас люблю. Когда я уеду, Вы вздохнете с облегчением. Ну что, дрожите?

Скучать у меня времени нет. Зато сколько угодно времени страдать от потребности, необходимости, страстного желания Вас видеть. Собираюсь послать Вам мою бледно-голубую книжку, хотя Вы ее и не заслуживаете. В издательстве Кнопфа только что вышел второй том Сартра — «Отсрочка»^{94}. Скажите, что Вы об этом думаете? Даже хорошо, что по поводу кино и литературы взгляды наши разнятся. Видно, у меня совсем уж скверный вкус, раз мне так нравятся Ваши книги. Вместо того чтобы казаться глупыми и ничтожными. Однако на любовь мою к Вам это никак не влияет. И хорошо, что мы не совпадаем во взглядах: будет больше поводов для ссор и дискуссий. Мы ведь мало ссоримся, а это выглядит старомодно и по-идиотски. Побольше агрессивности, черт побери, как насчет битвы полов, свободной любви, прогрессивных взглядов? Просто унизительно чувствовать себя женщиной устаревшей, я ведь никогда не считаю Вас виноватым! А между тем известно, что мужчины презирают тех, кто их почитает. Скверная тактика. Кто сказал, что Вы — большой и мудрый крокодил, а я — ничтожный лягушонок? Может быть, я как раз огромная лягушка, а Вы — лишь крохотная ящерка. Бросим друг другу вызов! Но только на следующей неделе, а сегодня обнимите меня и скажите: «Скоро я и на самом деле Вас обниму. Продолжайте любить меня, как и подобает глупой лягушке, потому что я тоже Вас люблю».

Нельсон, любимый, пишу Вам при свете свечи, что очень романтично, может быть, даже чересчур. Как обычно, перегорел свет. Что за кошмарный отель! Когда здесь жил Сартр, он однажды заболел, и мать пришла его навестить; вернулась она в слезах, настолько ужасной показалась ей эта обитель! Потом муж ее умер, и она настаивала, чтобы сын переехал к ней, что он и сделал. Стены сочатся сыростью, и утром, когда надо вставать, холод такой ледяной, что каждую зиму я повторяю: надо бы отсюда съехать! Но в это время года найти в Париже квартиру невозможно, и приходится зиму терпеть, а когда наступает лето, то искать что-то другое кажется уже не срочным. Так все и тянется, и неудобство становится постоянным. Нет у меня таланта создавать для себя комфорт, хотя я умею его оценить, когда он организован другими, как, например, в доме на Вабансии. Нравится мне также и комфорт в Южных штатах, а более всего — комфорт в объятьях Нельсона, такой теплый и приятный. Было так радостно обнаружить вчера Ваше послание. Я и не ждала ничего, поскольку регулярную еженедельную почту получила только что и рассчитывала лишь на следующую. И вдруг Ваши красно-голубые поздравления с 1946 годом (в 1946 году мы еще не были знакомы, радость моя, Вы должны были меня поздравить с 1948-м. Но все равно было приятно). Наконец-то у меня есть здравый повод Вас поблагодарить. Ведь я желаю, Нельсон, предстать в Ваших глазах особой здравомыслящей. Однако представляется ли здравомыслящим поблагодарить Вас за мою любовь к Вам, за то, что Вы такой, какой Вы есть, или даже за то, что Вы любите меня? Приличия за это благодарить не позволяют. Зато уж если Вы мне посылаете книгу, я могу рассыпаться в благодарностях и дать исход всей признательности, заключенной в моем сердце. Спасибо, дорогой мой. Большое спасибо. Спасибо за книгу. Спасибо за то, что больше, чем книга, даже если написала ее Эдит Уортон^{95}.

Радуюсь при мысли, что вскоре мне предстоит отправиться в деревню, ибо последняя неделя была более чем беспокойной. Все дни и вечера напролет мы обсуждали передачи на радио и политический манифест. Бедняге Сартру все это нравится не больше моего, но он считает, что раз его об этом попросили, то это его долг. Уверена, что он с удовольствием порезвился бы в Вашем обществе на вольных берегах голубых озер! Но гарантируете ли Вы безопасность в Чикаго и на всем Вашем континенте в целом? Скорее Вам следует искать убежища в Париже? В Чикаго Вам непременно свалится на голову атомная бомба. А Париж так мал и незначителен в настоящий момент, что никому не захочется бросать на него бомбу. Приезжайте сюда, мой дорогой, днем и ночью я мечтаю о нашей будущей встрече на Вабансии и очень часто также о Вашем приезде в Париж через год. О! Я устрою Вам потрясающую жизнь! Вы будете так же счастливы здесь, как я была в Чикаго. Покажу Вам все, что люблю, и Вы все это полюбите тоже. Да, так будет весной 1949 года, не так уж и долго ждать. Работайте же хорошенько. Трудитесь на благо нас обоих. Трудитесь из любви к труду, и чтобы я могла Вами гордиться. Трудитесь, чтобы в солнечном Новом Орлеане мы наслаждались веселыми и спокойными каникулами. Не огорчайтесь, если сегодня Ваша жизнь тускловата. Я берусь ее возмутить до основания, Вы будете без сил. Пользуйтесь Вашим временным спокойным одиночеством, долго оно не продлится.

Еще одно глупое письмо, никакого содержания — одна любовь. Извините, дорогой мой. Я совершенно не в силах обеспечить Вас полноценной черной ненавистью, изменить Вам, даже безразличие для меня невозможно. Тщусь изо всех сил, но ничего не могу в себе обнаружить, кроме любви. Возьмите же ее, дорогой мой. Доброй ночи. Постель моя выглядит такой холодной, такой одинокой.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. Сегодня прекрасный день, в голубых и золотых тонах, и такой приятный после холодной дождливой недели. Вчера закончила часть книги, которую должна была сдать до отъезда, и сегодня покончила с множеством мелочей, которые все время откладывала. Чувствовала себя деловой женщиной и настоящей хозяйкой дома. У двух издателей получила немалую сумму за мою «Америку» и за сборничек последних статей в «Тан модерн»^{96}. Контракты подписаны, и я горжусь своей финансовой прозорливостью. Вслед за тем — химчистка, прачечная, закупка необходимых мелочей, уборка комнаты, мучительное чтение рукописей, отправка писем (вежливых) с отказом печатать эти рукописи в «Т.М.» и запоздалые ответы американцам. Боже, какой насыщенный день! Я выполнила свой долг от А до Я, и неудивительно, если впаду в тоску после подобного проявления активности и добродетели. Вернусь к ним лишь накануне моего отъезда в США. Проявлять такую образцовую действенность дважды в год — более чем достаточно. Дабы внести долю веселья в сей благонравный день, зашла в большой американский книжный магазин с надеждой откопать там какие-нибудь хорошие книжки, но тщетно. То, что у них есть, я либо уже читала, либо читать не хотела. Взяла лишь несколько детективов, новеллы О.Генри и «Инцидент в Оксбоу»^{97}, поскольку мне так понравился фильм. Возьму с собой все, что Вы мне прислали, и кое-кого из французов. Радуюсь при мысли, что смогу спокойно устроить себе литературное пиршество, как на Вабансии.

Вчера, кстати, тоже случился образцовый и действенный день. Будь он проклят! Вторую половину дня целиком потратила на радио, где мы должны записать четыре передачи. Руссе говорил о Германии, хорошо; мы обнародовали манифест, снабдив его кое-какими комментариями, без особой радости, поскольку Рамадье только что вышел из правительства и становится все более вероятным возвращение де Голля в ближайшие несколько месяцев.