Если говорить серьезно, уже давно не пребывала я в таком покое и ясности мысли: никакой взвинченности, никаких слез, только работа, прогулки в ласковом Париже, отличный сон и… ожидание Вас. Мне выпало счастье иметь сердце, переполненное желанием, которое, я уверена, непременно сбудется. Доброй ночи, дорогой. Так сладко любить Вас в этот вечер.

Возлюбленный крокодил, в конце концов вчера вечером пришло Ваше письмо. Если бы его не было, я бы уже заволновалась, не умерли ли Вы, о горе! Как только я получаю Ваше письмо, Вы становитесь таким живым, что я терзаюсь от нетерпения увидеть Вас. Стало быть, нет для меня покоя, да и кто сказал, что я должна его иметь? Любовь дороже покоя. На самом деле я живу в состоянии глубокого, истинного, прекрасного равновесия, потому что знаю, чего хочу, и знаю, что получу это и уже получила с того момента, как Вы меня полюбили. Волнения мои остаются на поверхности; покой в беспокойстве и отдохновение в страхах — отличный способ любить, не так ли? Как в балладе Вийона.

Спасибо за Вашу статью. Очень интересно, хотя Вы ни словом не упоминаете об одном превосходном чикагском писателе — Нельсоне Олгрене. Знаете его? Написал «Утро не наступит». Говорят, он такой хитрющий молодой абориген. Я закажу перевод этой статьи и вскорости ее опубликую^{91}.

Разумеется, я знаю Бромфилда^{92}, у которого и здесь в буржуазных кругах большой успех. Это зануда и ограниченный тип, совершенно его не выношу. Попытайтесь послать его в нокаут. Мне претит его морализм, его надувательский психологизм. Вам же полезнее всего будет прочитать перевод маленькой книжки Сартра про экзистенциализм, изданной Философской библиотекой в Нью-Йорке. Если Вам не удастся ее раздобыть, я Вам пришлю. В «Твайс э иер» Дороти Нордман опубликовала отрывок из моей «Морали двусмысленного», это тоже может Вам помочь. В случае если ни то ни другое Вас не удовлетворит, я Вам напишу кое-что по этому вопросу, но только по-английски мне излагать трудно. Отказ Ваш изучать французский язык считаю гнусным, единственная Ваша гнусность, с тех пор как Вы перестали носить подтяжки.

Трудный был денек и для Сартра, и для меня: оба мы изощрялись в попытках заполучить подписи под нашим манифестом. Интеллектуалы (в самом узком смысле этого слова) полагают самым существенным не нарушить верности себе самому, и если они не согласны хотя бы с одним единственным словом, то заявляют о «невозможности подписать это». Совершенно немыслимо добиться согласия ста человек по поводу каждого слова на одной-единственной странице. Бог мой, приходится выбирать: что необходимо, а что не очень. Главное в настоящий момент не сделаться рабами ни де Голля, ни Сталина. А что можем мы сделать еще? Важна даже самая попытка. По правде говоря, большинство этих писателей плевать хотели на все, кроме собственного эгоизма.

Дабы послать в нокаут Бромфилда, Вы могли бы воспользоваться небольшой книжкой Сартра по еврейскому вопросу, перевод в «Партизен ревью». Впрямую об экзистенциализме там хоть и не говорится, зато Вы сами не без интереса сможете удостовериться, что экзистенциалист способен выразить себя «динамично» в связи с конкретными проблемами; стало быть, отчаяние и пессимизм свойственны ему не в большей степени, чем Вам. Советую также сказать Бромфилду: «Я знаю Симону де Бовуар, и когда она в постели со мной, она вовсе не выглядит ни нигилисткой, ни отчаявшейся, не знаю уж, как бы она выглядела, случись ей быть с вами…» Само собой, в подобном случае без отчаяния не обошлось бы.

Люблю Вас, Нельсон.

                            Ваша Симона

Любимый, любимый и возлюбленный муж мой.

В прошлом году дождливой зимой ни я о Вас, ни Вы обо мне даже и не слышали. Я с нетерпением ждала своего отъезда в Америку, и меня так лихорадило, словно я знала, что со мной непременно что-то случится, но и не подозревала, что случится любовь, любовь к Вам. Дорогой мой, если бы щека моя покоилась на Вашем плече и я могла бы шептать Вам на ухо, я бы осмелилась спросить: Нельсон, Вы нынче больше счастливы, чем прошлой зимой? Дает ли Вам счастье любовь Вашего глупого лягушонка, даже при условии, что мы должны месяцами ждать поцелуя? А мне бы и ничего другого не нужно, лишь бы щека моя покоилась на Вашем плече и лишь бы ждать Ваших поцелуев.

Я довольна, ибо решено, 28-го вместе с Сартром я на месяц уезжаю из Парижа, чтобы дописать книгу. Пишите в Ля Пуэз, мадам Морель. Еще причина для радости: книга дает мне возможность неплохо заработать, хотя пока она не готова, и я надеюсь на хорошие иллюстрации; те, кто уже прочел первую часть, находят ее интересной. Так хотелось бы обсудить это с Вами. Последние дни работала, как каторжная, так как перед отъездом нужно было доделать множество дел, в частности, подготовить и записать пять передач. Будет выступать Руссе, который только что три недели провел в Германии, и представители профсоюзов, и вернувшиеся из колониальной Африки чернокожие, и наша группа (о социализме, свободе и т. д.). Затем манифест. Спорили, спорили часами, теперь нужно переписывать и снова обсуждать. Титаническая работа! Надеемся, что Уоллес его подпишет, требуется тщательная редактура, и тут-то и понимаешь, что привести к согласию двадцать интеллектуалов адский труд.

Знаете, я занимаюсь всем этим, потому что считаю это своим долгом, но мне это смертельно надоело. Ненавижу политику. Охотно обошлась бы без нее совсем. Какое спасение — уехать в деревню, заняться книгой, попытаться сделать ее хорошей и позволить себе какое-нибудь приятное чтение. Зайду к Брентано^{93}, чтобы купить то, что Вы советуете.

С еврейской подругой дела все хуже, в течение двух часов не удалось исторгнуть из нее и трех фраз, да и у меня не было никакого желания разговаривать. У нее, что называется, психастения. Тревога сменилась полным равнодушием ко всему — к мужу, дочери, друзьям, к себе самой. Утром не может заставить себя подняться, все ей кажется бесполезным и глупым. Весь мир представляется дурным сном без всякого смысла, а сама она видит себя безвольным призраком, неспособным даже умереть. Хотя врачи не обнаруживают у нее никакого заболевания, она еле ноги волочит, усталая, сонная, страдающая от мигрени. Не в силах и десяти минут оставаться на ногах. Вид у нее ужасно угнетенный, непонятно, что делать и как себя вести в подобной ситуации. Она консультировалась с одним психоаналитиком, с которым и прежде имела дело. Он не думает, что это может кончиться психиатрической лечебницей, однако как будто сильно озабочен.

Ну ладно, пора спать и забыть о Вас. Но как только открою глаза, Вы снова будете со мной и неотделимы от меня. Вчера вечером я рассказывала себе волшебную сказку — нашу историю всю целиком, от первой встречи в небольшом кафе до последнего расставания. Красивая история, Нельсон, любовь моя, какое счастье иметь подобные воспоминания и подобные надежды. Спокойной ночи. Мне хорошо, тепло лежать в Ваших горячих руках рядом с Вашим горячим сердцем. Я Ваш лягушонок, Ваш друг, Ваша жена.

Возлюбленный крокодил, я так сильно люблю Вас в эти дождливые дни. Порою долгая разлука заставляет любимое существо улетучиться, оставив лишь нежную и печальную музыку, ностальгию, теплый запах жизни, неуловимые ощущения. Потом встречаешь однажды на углу улицы именно этого человека, которого любишь, это его прядь волос, его единственная в мире улыбка, его плечи как раз на уровне твоей щеки. Именно таким образом явились Вы мне вчера утром, взяли за руку и уже не отпускали. А теперь Ваше письмо. Дорогой мой, я не настолько глупа, чтобы не понять, что Вы меня дразните, Ваши затеи меня забавляют, не думайте, что характер у меня такой уж скверный и что я глупая. Представьте, я ведь тоже дразнила Вас, притворяясь оскорбленной. Будь я действительно обижена (что вполне могло случиться, ибо я достаточно безумна, чтобы так Вас полюбить), реакцией моей была бы не холодность, а гнев или огорчение, а возможно, и то и другое разом. Мне не хватает спеси, чтобы сохранять высокомерие, холодность и дистанцию. Вот увидите (а может и нет), что все в нашей любви окажется таким теплым, счастливым, естественным.