Сестра моя все еще в Париже. Стараюсь видеть ее как можно реже. Явился ее супруг. Провела с ним не более часа, за который он мне просто осточертел (полагаю, что это взаимно). Ненавижу, когда меня ввергают в скуку. Его проблема в том, что он «борется за жизнь» всерьез, с определенным упорством, при этом «жизнь» ничего для него не означает: он не любит, не думает и, в сущности, ничего по-настоящему не хочет. Однако борется беспрерывно и всем надоедает своими разговорами про эту борьбу.

Как поживает Ваш французский, ленивец? Люблю.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Ничего не происходит, все та же любовь к Вам, уже набившая оскомину. Вчера была в театре, на генеральной репетиции у Салакру, одного из наших друзей, который каждый год сочиняет по отвратительной, всегда имеющей успех пьесе. И эта, тоже отвратительная, тоже, наверно, будет иметь успех, но какое удовольствие снова увидеть Дюллена. Это замечательный актер; он горбун и женат на пьянчужке. Она тоже была там, экстравагантная выпивоха, вся в мехах и вуалях, на вид скромница, на самом же деле пьяная, как всегда, апоплексические щеки и затуманенный взор. Мы не стали с ней разговаривать и ускользнули. Многие друзья радостно отправились ужинать с Салакру, я же все меньше интереса испытываю к подобным вещам и посему вернулась домой и легла спать, чтобы пораньше приняться утром за работу. Одета я была в манто из норки, и все уверяли, что я выгляжу очень элегантно; стало быть, и вправду казалась элегантной. Разглядывая себя в зеркало, я и сама почти обманулась на этот счет.

Жаль, что Вы такой лентяй и не читаете по-французски. Только что вышла моя последняя книжка, и мне бы так хотелось, чтобы Вы ее прочитали. Она отлично выглядит под своей бледно-голубой обложкой. Это небольшое эссе^{90} на темы этики, размышление о том, каким образом мораль и политика в наше время могут найти общий язык, нечто в этом роде. Я Вам ее пришлю, когда выучите французский. И кое-что переведу, чтобы дело пошло легче.

Провела очень грустный вечер в обществе моей еврейской подруги. Есть все основания полагать, что она окончательно свихнулась. Два года назад ее вылечили психоанализом, и все это время она вела довольно спокойную жизнь, если не считать срыва зимой прошлого года. И вот уже неделю снова все скверно. Я Вам говорила, что она была моей ученицей лет десять тому назад. Она находилась под сильным моим влиянием, в результате я до сих пор чувствую свою ответственность. Война потрясла ее жизнь до основания. В двадцать лет она вышла замуж за одного типа (на мой взгляд, ужасного) не столько по любви, сколько по необходимости сменить фамилию на арийскую и тем избежать преследований. Потом четыре года она скиталась и пряталась по деревням с фальшивыми документами. В юности она была очень способной студенткой; когда война окончилась, ей оставалось сдать единственный экзамен, чтобы стать преподавателем, правда, довольно трудный экзамен; конкурс был большой, кандидатов множество, а отобрать должны были лишь десятерых. Она имела все основания пройти испытания, если бы спокойно подготовилась. Но обстоятельства сложились следующим образом. Отец ее — весьма богатый человек, крупный ювелир. А она, почти коммунистка, всегда отказывалась брать у него деньги и хотела зарабатывать себе на жизнь собственным трудом. При этом муж ее, который участвовал в том же конкурсе, что и она, дважды уже срезался. Денег у них — никаких, и они вынуждены принять помощь папеньки-буржуя; она считает, что в состоянии стать независимой, если будет упорно работать, что только война помешала ей в этом. Но ей унизительно в двадцать шесть лет, уже имея ребенка, все еще оставаться студенткой. В результате — причем никто, даже ее психиатр, не знает, почему — она впадает в жестокую депрессию, думает, что совершенно не в состоянии сдать этот экзамен, и целый день валяется в постели в слезах, в отчаянии и с чувством глубокой вины. Уже два года она даже и не подавала бумаги на конкурс. А в этом году намерена это сделать и начала уже серьезно готовиться. Однако неделю назад снова затосковала и внезапно приняла решение больше не морочить себе голову с этим экзаменом и попросила отца взять ее на работу к себе в контору, что только усугубило внутренний конфликт, ибо ей никак не удавалось примирить сию капиталистическую службу со своим коммунизмом. Два дня назад я нашла ее в безумных рыданиях, почти невменяемую. Весь вечер, несколько часов подряд мы обсуждали ее проблемы. Разумеется, все дело в ее отношениях с мужем, которого она, якобы, любит и который завалил конкурс, а также с родителями, от которых она материально слишком сильно зависит. И не только в этом. Я сама чуть с ума не сошла, когда пыталась помочь ей с этим разобраться и объясняла, как следует себя вести, а она при этом тотчас же предлагала свой вариант; все оказывалось равно истинным и равно ложным. Она и физически чувствует себя неважно, хотя врачи не могут ни определить болезнь, ни назначить ее лечения. Она собирается снова пойти к психоаналитику, хотя неизвестно, поможет ли? Когда она вечером разговаривала со мной об этом, вполне трезво, исполненная благих намерений, я говорила себе: нуда, все зависит только от нее, она свободна. Если только скажет себе: я не больна, я сдам этот экзамен, то будет спасена. Однако внезапно я заметила, что взгляд ее блуждает, и это поколебало мою решительность. Нет, она не свободна в выборе свободы. Какое неприятное чувство: человек остро нуждается в твоей помощи, а ты помочь не можешь. А я уверена, что ничем ей не помогла, хотя несколько часов надрывалась, настойчиво пытаясь это сделать. Как правило, она выводит меня из себя, а в подобном состоянии обезоруживает и становится трогательной. Ее вывод из ситуации: ей остается только покончить с собой. Конечно, она этого не сделает, но даже и представить себе страшно, что у нее на сердце, когда она говорит подобные вещи.

Спокойной ночи, дорогой, целую Вас так, как мне больше всего нравится.

                            Ваша навек Симона

Нельсон, далекий и возлюбленный муж мой, хотелось бы мне рассказать Вам что-нибудь забавное о странных и интересных персонажах, но с самого воскресенья полный штиль. Сестра моя с мужем, возможно, и странные люди, но совершенно не интересные. Сартр интересен, но совсем не странен, а больше никого я и не видела. Впрочем, видела! Время от времени, когда я работаю в «Де Маю», какой-нибудь старец или юнец подходит с таинственным и обещающим видом. Они обязательно приносят когда только что законченную блестящую рукопись, когда сенсационную идею для «Тан модерн», когда стихи. Все это с полным сознанием бесценности сего дара для меня. Не так уж просто стать невежливой, чему за два года мне пришлось все же научиться. Случаются и более забавные вещи, поскольку я сижу в этом кафе каждое утро, вокруг меня постоянно происходят маленькие происшествия. Например, неделю назад заявилась женщина с чемоданами и набросилась с поцелуями на мужчину, который всегда пребывал здесь в одиночестве; вместе они представляли собой некое олицетворение счастья, особенно женщина, и в продолжение трех дней встречались регулярно. Потом женщина исчезла. На следующий день с поцелуями набросилась на того же мужчину уже совсем другая женщина, и они тоже представляли собой некое олицетворение счастья (он, кстати, был не в таком восторге, как в первый раз). Номер первый казалась женщиной неглупой, хотя уж слишком была уродлива. Номер второй явно считала себя хорошенькой, но ничего особенного собой не представляла. Мужчина же, явно не мыслитель и еще в меньшей степени красавец, весь вчерашний вечер пил в одиночестве в баре, где сидела и я, с видом покинутого Дон Жуана. О, как он страдал и как был горд своим страданием — иметь двух женщин, страдающих из-за него! Если узнаю, непременно сообщу, кто же в результате победил — умненькая или хорошенькая.