Я продолжаю трудиться, а нас продолжают оскорблять, героические молодые люди продолжают в поисках Сартра штурмовать ночные клубы, чтобы, по крайней мере, хоть синяк под глазом ему поставить, только найти не могут. Все больше появляется книжек о США, вначале это мне было досадно из-за моей книжки, но я их просмотрела и успокоилась, поскольку они сводят Америку к лозунгам, а я пытаюсь воссоздать ее на основании собственного опыта. Как поживают квартеронка и торговец? Довольны ли Вы своей работой? Перечитав Ваше письмо, почувствовала некоторую печаль и чувство вины при мысли, что есть радости, пусть даже минимальные и временные, которых я Вас лишаю. Я так люблю видеть Вас счастливым, это так Вам идет. С одной стороны, во мне могли бы зародиться весьма острые чувства сексуальной ревности по Вашему поводу. Я это знаю, хотя и не одобряю. Не одобряю, хотя самое их существование и интенсивность доказывают их правомерность. С другой стороны, я так люблю Вас. Так лелею мысль о Вашем счастье, Вашем удовольствии, что вполне могла бы поспособствовать тому, чтобы Вы получили удовлетворение с другой женщиной (одномоментное, само собой разумеется, и не затрагивающее Вашей любви ко мне). Так что и не знаю, чего пожелать, а честно говоря, знаю, ибо в конце концов я не святая. Так или иначе, выбора у меня нет, и я согласна со всем, что бы Вы ни делали, пусть даже это принесет мне страдания, при условии, что это не ударит по нашей любви. Мой дорогой, говорю об этом не из осторожности, а единственно из желания разделить с Вами мои мысли и с полным доверием.

Вот Вам адрес «Политике»: 24 Astor Place, N.Y. Главный редактор: Дуайт Макдоналд. И не рассказывайте мне, будто не могли его читать.

Я хорошо потрудилась, хотя ненавижу утренние воскресные часы: слишком много людей приходит в мое спокойное кафе после воскресной службы — все сторонники де Голля, все торопятся к бабушке.

Время от времени вижусь с сестрой: просто невероятно, как редко она просит меня о встрече, притом, что твердит о безумной ко мне любви. Впрочем, меня это устраивает, но факт сам по себе разоблачительный. Рассказывает о Югославии душераздирающие истории; конечно, это не то место, где бы крокодил мог соорудить себе гнездо, ибо, что бы Вы ни делали — ели, работали, ходили, пели, думали или, скорее, не думали, присутствие при этом коллектива — необходимое условие. Мы туда не поедем. В любом случае мне, как подруге Сартра, путь туда заказан, ибо его считают там дьяволом во плоти. Посылаю Вам карикатуру на себя. Не волнуйтесь! Это не фотография, лицо, которое Вы знаете, осталось прежним, так что не бойтесь и не спешите со мной распрощаться!

Пора идти обедать, а то упаду в обморок. До свидания, дорогой. Чтобы не испортить Вас, постоянно повторяя, что я Вас люблю, что Вас мне не хватает, что я думаю о Вас то-то и то-то, сегодня я сохраню все в тайне — ни слова. Хотите знать о моих чувствах, так догадайтесь сами. Догадались? Ну и хитрец!

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, это какое-то чудо, что Вы превратились в почтового голубя. Письма, написанные в пятницу, регулярно приходят в понедельник. Новенькие и свеженькие. Какая радость! Сожалею о Вашем молчании по поводу Сердана, я жду уже целую неделю, но если Вы все тот же молодой абориген и мудрый прорицатель, пусть так. Письмо Ваше, конечно, очень милое, тем не менее я собираюсь разобраться с Вами по двум пунктам. Первый: в качестве кинокритика Вы заслуживаете изгнания, ибо Ваш лепет по поводу «Детей райка»^{88} меня просто сразил. Знаю, что картину, которая во Франции идет три часа, чудовищно искромсали и сократили. Согласна, любовная история глупа, но все, что про старый Париж, про старинные театры — это Вам тоже не понравилось? Может, для юного чикагца это и не имеет смысла. На мой же взгляд, пантомима, старинная мелодрама и пародия на нее — это сделано превосходно. И потом, мне нравится актерский стиль, особенно у Пьера Брассера, который играет Фредерика-Леметра, и я обожаю Арлетти. Впрочем, может и правда, надо быть французом, чтобы это оценить. Знаю, что почти никому в Америке фильм не понравился. Второй пункт: насмешки Ваши достойны порицания, ибо я честно пыталась не ограничивать Вашей свободы, и весьма оскорбительно то, что Вы не принимаете меня всерьез. Постойте же, вот я вторгнусь в Вашу свободу, пропущу ток по колючей проволоке вокруг Вабансии, напитаю ядом Вашу кожу и губы так, чтобы, коснувшись Вас, соперница свалилась замертво. Однако должна все же признаться, что образ «Безумицы» (пишется Folle, а не Fouille), пляшущей в лапландской обувке, меня развеселил. А сами-то Вы ее носите?

Париж все так же хорош. А с нашего дерева опадают листья? Здесь опадают со всех и медленно плывут по Сене. В последние дни я много хожу по Парижу. Я охвачена странным и печальным чувством, которое друзья как будто со мной разделяют. Когда-то жизнь в другом городе представлялась нам немыслимой, настолько все другие города казались ничтожными и неполноценными по сравнению с Парижем. Теперь же это лишь город в ряду других, уже не плоть и кровь наша. Смотрю на него глазами иностранки, вполне оценивая его многочисленные красоты. Даже открывая то, чего никогда не замечала прежде, но так, как будто приехала в незнакомое место. Когда-то я была бы совершенно не способна писать о Париже, хотя бы по причине отсутствия дистанции, теперь вполне смогла бы. По воскресеньям на Больших бульварах не спеша бродят толпы людей, убивая свободное время после обеда. В ларьках продают лакомства и бритвенные лезвия, и все такое старенькое и унылое, будто смотришь с расстояния другого века, будущего. Отныне это мертвая столица, как Прага или Вена лет десять тому назад. Мы больше не существуем сами по себе. Основные события происходят в России и в Америке, а уже не здесь.

Встретила одного из ваших коммунистов, молодого журналиста из «Нью мэсенз»^{89}. Он был в Греции и Югославии. Человечески он стоит больше, нежели наши коммунисты, при том что относительно Франции талдычит то же, что и они, как попугай. В его представлении положение вещей в США не такое дрянное, но, сдается мне, в нем просто избыток патриотических предрассудков, хоть он и коммунист.

Мы упорствуем на нашем радио каждый понедельник, следствием чего служит обильная почта: Сартр получил свою фотографию, испачканную человеческими экскрементами, — это должно было произойти. В другой раз, вечером в баре, где мы пили виски с содовой, люди за соседним столиком, не подозревая о присутствии Сартра, полчаса говорили о нем и об экзистенциализме. Заявили, в частности, что самое название его книги «Бытие и ничто» — омерзительно. В тот же вечер некий тип, обогнав нас на улице, узнал и пять минут шел следом, яростно борясь с самим собой и никак не решаясь начать действовать. Чего он хотел: крикнуть «Браво!» или обругать нас? Думаю, что скорее обругать.

Не уверена, что у меня был случай рассказать Вам об одном очень хорошем нашем друге, скульпторе, с которым мы часто видимся, может быть, единственном, от встреч с которым мы получаем удовольствие. Нечто вроде его портрета я набросала в «Чужой крови». Как художником я восхищаюсь им бесконечно. В современной скульптуре лучше нет ничего, и потом, он работает с таким терпением, такой силой, так безупречно! Его имя Джакометти, в следующем месяце у него в Нью-Йорке будет большая выставка. Двадцать лет назад он имел огромный успех и заработал целое состояние благодаря своим работам сюрреалистического толка. Богатые снобы назначали ему безумные цены, как Пикассо. И вдруг он осознает, что идет в никуда, что растрачивает себя понапрасну, показывает снобам спину и начинает свои одинокие поиски, продавая минимум, чтобы не умереть. Поэтому живет он в бедности, ходит в одной и той же грязной одежде. Кстати сказать, он как будто и любит жить в грязи: принять ванну — для него целая история. Вчера я была у него дома, и это выглядит страшно. Его мастерская находится в прелестном заброшенном садике и забита гипсом, сам он живет рядом в огромном и холодном ангаре, без всякой мебели и провизии, только голые стены и потолок. На полу расставлены дырявые горшки и ящики, чтобы собирать дождевую воду! Он неистовствует по пятнадцать часов кряду, преимущественно по ночам, одежда его, руки и богатейшая немытая шевелюра вечно в гипсовой пыли; ему наплевать, что холодно, что руки окоченели, — он трудится. Я восхищаюсь его молодой женой, согласившейся принять подобную жизнь; после дня секретарской работы она возвращается в это обескураживающее жилье. Зимнего пальто у нее нет, а обувь сильно поношена. Чтобы поехать за ним в Париж, она бросила семью и все на свете; она очень милая. Он, правда, тоже к ней привязан, но поскольку нежным его никак не назовешь, ей случается переживать тяжелые моменты. Что у меня вызывает глубокое уважение, так это его способность вдребезги разбить в один прекрасный день плоды своей двухлетней работы: он совершенно спокойно разбил все, а друзья его считают, что это ужасно. У него есть собственное понимание скульптуры, и вот уже много лет он, как маньяк, ничего не выставляя, разбивая и начиная заново, снова и снова пытается воплотить это понимание. Без всякого труда он мог бы иметь и деньги, и восторженные оценки, и славную репутацию. Так нет, ибо у него свои взгляды на искусство, особые, потрясающие. Теперь, мне кажется, он добился, это случилось: то, что я видела вчера, произвело на меня сильнейшее впечатление.