Я прекрасно понимаю, что в Америке Вы не ощущали необходимости отстаивать свои права в качестве еврея^{87}. Думаю, что здесь у Вас были бы другие ощущения. Антисемитизм опять возрождается. Все хуже и хуже с каждым днем: статьи в ряде журналов, оскорбления всякого рода. Не будучи сионисткой, полагаю, что французский еврей не может оставаться безразличным ни к тому, что претерпевают другие евреи, ни к тому, что иные из них пытаются создавать. Хоть мы и не евреи, но стараемся евреям помогать — деньгами, писаниями, лекциями и т. д. Посвятим им одну из наших передач через две недели. Это не имеет ничего общего с жалостью, это вопрос справедливости. Однако если не можешь сделать для евреев ничего конкретного, то чисто словесные требования не имеют никакого смысла, и я принимаю отсутствие в Вас этой «перелицованной гордости», о которой Вы говорите, иначе Вы не были бы самим собой. Пусть в Вас останется только лицевая гордость быть моим чикагским парнем.

Вчера вечером я была настроена слишком меланхолично. Не знаю отчего. Моя тоска по Вам, вместо теплой и счастливой ностальгии, обратилась в печаль. Может, из-за политической ситуации, которая принимает грязный оборот. Коммунисты ведут себя как тупые безумцы, они как будто сбиты с толку и уже не знают, что делать, и все это чрезвычайно помогает де Голлю. Мы надеялись, что какое-то время сможем оставаться рядом с ними, только чтобы остановить фашизм, хотя это едва ли возможно, и боюсь, что фашизм остановлен не будет. Кроме того, вчера утром в одном из журналов вышла огромная статья о Сартре, иллюстрированная фотографиями его детства, дедушки и т. д.; речь шла и обо мне, они «раскрыли», что я замужем за Сартром шесть месяцев, и это ложь, что я красива и талантлива, но (само собой) зла, жестока, бессердечна; на выбранной ими фотографии, не такой уж и уродливой, я, конечно же, выгляжу серьезной и недоброй. Я подумала о том моем лице, которое знаете и любите Вы, всегда счастливом, смеющемся, любящем. И, тоскуя о Вас, я тосковала и о себе самой, тосковала о своем лягушечьем «я» на Вабансии, том самом, что каждое утро пробуждалось в Ваших объятьях. Когда читаешь подобные статьи, всегда возникает чувство вины, позора, хотя по отношению к Сартру они продемонстрировали скорее понимание. А он, то есть Сартр, пришел в бешенство при виде своих детских фотографий, столь бесстыдно выставленных напоказ. Это его мать отдала их журналисту, который наврал, что пошлет их в Америку, и прочее. Когда она поняла, что сделала, зная, как будет недоволен ее сын, бедная женщина осознала глупое свое легкомыслие и весь день прорыдала. К нашему приходу она уже выплакала все слезы из глаз. Мы вынуждены были ее утешать, притом она прекрасно знала, какую тяжкую ошибку совершила, и все это было плачевно и унизительно.

После этого я обедала, как каждую неделю, с моей русской подругой, у которой огромная любовь ко мне выражается в том, что она без умолку говорит о себе, о своих туберкулезных легких, почти излеченных, о своих театральных проектах и т. д. Потом я повидалась с сестрой. Она возвратилась из Белграда, где прожила десять месяцев. Что меня огорчает, когда мы с ней встречаемся один-два раза в год, так это ее заверения, будто она любит меня до безумия (в то время как я совершенно к ней безразлична), хотя на самом деле она чтит меня как некую бесконечно далекую богиню и мало интересуется моей жизнью реального существа. Ничего обо мне не знает, никогда ни о чем не спросит, никогда ничего не чувствует, но стоит ей меня увидеть, как тут же начинает плакать. Не выношу ее мужа, мелкого карьериста без сердца и без малейшей собственной мысли. Она же слепо им восхищается. У нее просто потребность восхищаться людьми, а поскольку я не могу ей сказать, что думаю о нем, нас отделяют друг от друга гигантские заслоны вранья. В целом наши отношения не что иное, как долгий двадцатилетний обман. И все же я испытываю к ней привязанность, ощущаю ее как свою сестру, и в прошлом у нас общее детство. Объясняю все очень быстро и не слишком ясно, но Вы, без сомнения, поймете, что я хочу сказать и насколько эта встреча с ней может тоже оставить привкус грязи.

К счастью, вечер оказался замечательным. Мы с Сартром выпили шампанского у милейшей Старой дамы, были ее дочь и внучка; мы с ней прекрасно понимаем друг друга. У нее отличное чувство юмора и тот тип приветливости без оптимизма, который мне нравится.

Сегодня был хороший день, никто из несносных людей мне не встретился, я много работала. А также гуляла в Люксембургском саду. Сидела на солнышке, это было почти как «октябрьское лето» у Вас, запах опавших листьев и дивные краски. Разумеется, думала о Вас и чувствовала себя «в тепле и холе», как Вы говорите.

Нельсон, сладостная моя любовь, ненавижу заканчивать письма, ты как бы говоришь до свидания и внезапно понимаешь, что ничего не сказал о том, что заставляет твое сердце пылать. Знаете, когда я про себя говорю или когда думаю о Вас, я всегда пользуюсь английским. То есть в результате говорю по-английски целый день, а если слышу случайно — на улице или в кафе — английскую речь, слова ее с нежностью отзываются в моих ушах. Видите, я глупею на глазах, а ведь была интеллигентной женщиной, во всяком случае, так считалось. Как же нужно Вас любить, чтобы сделаться такой дурой.

До свидания, молоденький мой абориген. Словами ничего не скажешь, хочу воспользоваться моими губами и руками, чтобы целовать Вас и держать всем моим телом, чтобы чувствовать Ваше тело, Ваше тепло, Вашу любовь и отдавать Вам свою.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя.

Как только отправила письмо, почувствовала себя такой обделенной, что тотчас же должна начать следующее. У меня по-прежнему сохранилось ощущение, что я ничего не сказала, потому, естественно, что любовь словами не выскажешь. Я медлила погасить свет и предаться дремотным размышлениям о Вас, писание требует более значительных усилий, зато и интонация становится точнее, пусть даже это только кажется. На самом деле Вам совершенно неважно, а для меня имеет огромное значение, что это письмо пишется именно сейчас и сказано в нем, что я сейчас чувствую. Сейчас — что за странное слово, ибо самый час на наших часах различен, и какой огромный смысл приобретает оно, когда наши губы соединяются и мы можем сказать: «Сейчас, сейчас я принадлежу тебе». Вы придаете значение словам не в такой степени, как я; знаю, что в Ваших глазах я слишком увлечена словами, слишком утруждаю ради них свои челюсти и свое перо. Вы правы, но нет у меня ничего, кроме слов, чтобы легче было ждать встречи.

В глубокое волнение привело меня Ваше признание, что Вам нравятся не только мои глаза, но и моя манера любить. В манере этой нет ничего, кроме любви к Вам. Глаза мои всегда были такими, хотя никогда никого я не любила таким образом, знайте это, с таким наслаждением в любви и с такой любовью в наслаждении, с такой горячностью и с таким покоем, то есть так, как Вам нравится. Я чувствую себя женщиной в руках мужчины, физически и универсально, и мне это о многом говорит. Ничего лучше этого не могло бы со мной случиться. Доброй ночи, милый мой. Тяжело это говорить, гораздо тяжелей, чем до моего возвращения на Вабансию. Придите, придите, мой дорогой, и примите меня в свои сильные, нежные и алчущие руки. Я жду их, жду Вас.

Нельсон мой, репортаж о бое Сердана на ринге в Чикаго очень меня позабавил. Должно быть, Вы присутствовали при этом? Значит, из отчета мне известны подробности прожитой Вами ночи. Особенно потрясает нокаут в последнем раунде, правда же? Хотелось бы мне увидеть это, прижавшись к Вашим бедрам и коленям.