Шум и ярость по поводу нашей передачи возобновились с удвоенной силой. Всю ночь слушатели звонили директору, угрожая прикончить его вместе с Сартром. Утренние газеты были просто забиты материалами на эту тему. Коммунисты ни словом за нас не вступились: ненавидят Сартра в такой же степени, как и де Голля. В правой прессе — исключительно гнусности. В нашу поддержку выступили лишь две-три прогрессивные некоммунистические газе ты. Очень много наших фотографий, мои такие уродливые, что я Вам их не посылаю, а карикатура на Сартра, возможно, Вас потешит; Во Франции радио не является частным предприятием, оно принадлежит правительству, и вся эта ничтожная публика, преисполненная почтения и без капли юмора, была уязвлена до глубины души. Как Вы говорите, худший из пороков — это отсутствие юмора. Все наши друзья в восторге, и даже те, кто друзьями не являются, но думают, как мы, с симпатией улыбались нам сегодня утром на улице. Официант в ресторане горячо пожал мне руку. В итоге мы получили удовольствие от этого нашего легкого вторжения в политику.

Видела Мэлаке^{84}, он ждет Вашего письма, чтобы начать работать над переводом. Узнала, что бармен, которому я доверила другие Ваши книжки, колется морфием и ничем другим особенно не занимается, буду искать кого-нибудь еще.

До свидания, мой дорогой. Сегодняшнее дивное октябрьское утро мне напоминает Вас, сердце мое обнаруживает Вас во всем, что мне мило. Целую Вас, как это подобает любящей супруге.

                            Ваша Симона

Доброй ночи, любовь моя. В небольшом скандинавском баре на Монпарнасе час назад пила виски и внезапно звуки «Лили Марлен» перенесли меня на Вабансию: на Вас «пеньюар», и Вы занимаетесь на кухне каким-то приятным мужским делом. Я не могла заснуть, не сказав, как я Вас люблю, мне показалось, что это надо сделать срочно. Люблю Вас, Нельсон, муж мой. В моей трудовой жизни, спокойной, суровой, так чудесно ощущать собственное сердце как сокровищницу эмоций, горестей, счастья, жгучей любви. Одно и то же слово беспрестанно приходит мне на язык: «благодарю». Благодарю, мой милый, мой муж, мой друг, мой любовник, за все, что было Вашим даром, начиная с Вабансии. Вы знаете, никогда не случалось мне писать любовных писем по-английски. Я сознаю, что безрассудно придавать такое значение личным чувствам, в то время как в огромном мире происходит столько серьезных событий: холера в Египте, де Голль во Франции, не говоря уже о США. Скажем так, история, которую я всякий раз рассказываю себе на сон грядущий, глупая, но прекрасная: где-то далеко, на Вабансии, есть человек, которого я люблю. Доброй ночи, мой Нельсон. Приходите, когда я закрою глаза. Примите меня в свои объятия и подарите Ваши губы.

Воскресенье

На улице пахнет зимой. Ну да, зиме надо случиться и истечь, чтобы вновь наступила весна и я увидела Вас.

Бедняга Сартр каждый день получает по двадцать писем, подтверждающих, что он заслуживает линчевания. В четверг две дюжины молодых офицеров, отправляющихся в Индокитай, искали его по всем сен-жерменским клубам, сгорая от желания задать ему хорошую взбучку. Мы вынуждены были принять меры предосторожности. В пятницу Сартр провел ночь у наших друзей, с которыми мы вместе ужинали^{85}, и я тоже осталась. Мне приятно было у них заночевать, потому что именно здесь мы спали весь последний месяц оккупации, когда следовало скрываться от гестапо, и во время Освобождения. Из окон, выходящих на набережную Сены, я видела, как убивают молодых немецких солдат. Я Вам уже рассказывала. Это место, богатое воспоминаниями.

Никогда бы не подумала, что де Голль чтим таким количеством людей, просто страшно становится. В Латинском квартале студенты снова начинают изгонять и преследовать своих товарищей-ев-реев, пишут антисемитские статьи против евреев-профессоров и т. д. Угроза фашизма как будто снова становится реальностью. Будем надеяться, что все же не станет. Хороший знак, что Соединенные Штаты вроде бы не слишком удовлетворены успехом де Голля. Ужасна у Вас эта проверка «лояльности» и преследование «красных» в Голливуде. Мне бы хотелось уехать в деревню и работать, но мы должны доделать манифест о войне и Европе, а главное, продолжать на радио. Поеду туда, так как завтра у нас запись, и надо, чтобы получилось хорошо. Мне сказали, что Вы не можете нас слушать, так как у нас нет вещания на США. Это не так уж и важно, поскольку по-французски Вы все равно не понимаете.

До свидания, крокодил сердца моего. Я счастлива и горда нашей любовью. Целую Вас, дорогой мой, снова и снова. Мне постоянно Вас не хватает, Нельсон, мне постоянно не будет Вас хватать, пока снова Вас не увижу.

                            Ваша Симона

Возлюбленный мой крокодил, сегодня первый день настоящих холодов. Ночью были заморозки в Париже. Утром носы покраснели, глаза заслезились. Народ достал шерстяные перчатки, шали, шарфы и зимние пальто. Я собираюсь забрать из чистки мое меховое манто. Вот уже три часа я сижу и работаю у Старой дамы^{86}, из-за нехватки угля ее огромная квартира заледенела, и я не чувствую ног. С завтрашнего дня перебираемся к Сартру. К несчастью, с ним живет его мать, довольно несносная особа, но мы застегнем ей рот на пуговицы, как Вы говорите, и будем пользоваться хорошо отапливаемым маленьким кабинетом. Моя собственная розовая комната годится лишь на то, чтобы спать там под грудой одеял, о работе не может быть и речи. Хорошо, что в «Де Маго» все обстоит нормально. На самом деле, не могу сказать, что ненавижу холод. Как должно быть уютно на Вабансии: холодильник урчит, мазутная батарея обогревает, а мой крокодил сидит в своем кресле у кухонного стола. Хотелось бы мне оказаться в соседнем кресле, рядом с батареей, а если вдруг мы все же замерзнем, в постели есть мягкое гнездышко. Я бы постоянно утверждала, что замерзла.

Передача состоялась. Новая лавина писем с угрозами: мы, мол, продались Сталину и заслуживаем того, чтобы нас засекли до смерти или сожгли заживо. Вы и представить себе не можете, что исторгают из себя эти люди, половина из них — сумасшедшие. Мы говорили о коммунизме в очень умеренном тоне, объясняя, почему, вовсе не будучи коммунистами, мы полагаем, что весь левый блок должен объединиться против «Объединения французского народа».

Ваше письмо снова прилетело быстро. Я получила его, вернувшись вчера вечером. Впервые после нашей разлуки я перед сном не воскрешала в памяти Ваши улыбки, поцелуи, звук голоса, а только позволила словам из Вашего письма расположиться в моем сердце. Письмо такое теплое, живое и любящее, что, когда я читала, а после повторяла в темноте Ваши слова, я даже не могла сказать, что Вас мне не хватает, ибо Вы были здесь, рядом, Вы сами произносили эти слова, они и были Вы. Сны Ваши мне нравятся, хотя их и можно счесть за невротические. Второй, где появляется некто и где Вы просыпаетесь, но в то же время остаетесь погруженным в глубокий сон, мне знаком, он очень жуткий, и мне страшно за Вас. Не Вы ли и появляетесь в нем, чтобы убить самого себя, как в комиксе, который Вы мне прислали? Юный хитрюга из Чикаго, дерзкий, талантливый, тщеславный, является, чтобы убить глупого, застенчивого и неуравновешенного крокодила.

Нет, мой милый Нельсон, признаюсь, я ничуть не раскаиваюсь в том, что Вы попались в мои сети. Вам хотелось лишь слегка развлечься прекрасной весенней ночью, мне хотелось лишь теплой и умиротворяющей ночи после долгого, напряженного, одинокого и лихорадочного путешествия в США, только умиротворяющей ночи в объятиях приятного мужчины. И видите, что в результате из этого вышло? Мы оба в западне. Нам не дано разрушить сделанное нами, разве не плачевно? Но поскольку по отношению ко мне это столь же несправедливо, как и по отношению к Вам, я не раскаиваюсь. Более того, я довольна, что оказалась достаточно хитроумной, чтобы Вас изловить. О! Я стану удерживать Вас так долго, как только смогу; без всякой жалости буду держать западню крепко-накрепко закрытой. Никакой пощады. Отныне Вы принадлежите мне, как и я принадлежу Вам.