Ну вот я и вернулась в свою розовую комнату. Немного выпила, может, даже и слишком. Больше не желаю волноваться из-за политики. Лишь бы Господь Бог дал мне еще несколько лет жизни, чтобы любить Вас и быть любимой Вами. К чему мне заботы обо всем другом? И все же, даже в слегка нетрезвом состоянии не могу рассуждать подобным образом, ибо сама наша любовь заключает в себе множество разных вещей. Попытаюсь получше Вам объяснить: в данный момент меня волнует только возможность Вас любить и быть любимой Вами; в данный момент, сию минуту я хочу думать лишь о том, что Вы входите в мою розовую комнату и заключаете меня в свои объятья как супруг супругу. Нельсон, хотя Вы и многое обо мне знаете, но все же и представить себе не можете, насколько драгоценна для меня дарованная нам любовь. Вы начали первым, и если я стану той, кто из двоих любит больше, все равно навсегда сохраню благодарность Вам; пусть даже когда-нибудь любовь принесет мне страдание. Так мало в жизни вещей, из-за которых стоит жить, а из-за этого стоит, истинная и глубокая правда.

Дорогой, любимый мой, каким бедненьким показалось мне мое письмо, когда я его перечитала. Мне хотелось бы вместить в него всю мою любовь, душу и тело, парижскую осень, желтые деревья, спокойное небо и взволнованных людей. А есть только слова, сухие слова. И все же очень верю, что Вы сумеете его прочесть, может быть, Вам достанет ловкости извлечь из него все, что я хотела заложить. Может быть, Вы и меня там обнаружите. Жду Вас, Нельсон. Буду ждать, пока не приедете.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, дважды заходила в гостиницу, но на этой неделе боги к нам не благосклонны: письма нет. По дороге в кафе, из которого Вам пишу, говорила себе, что прекрасная мглистая ночь похожа на Вас, и если Вы сами не чувствуете, почему, я не смогу Вам этого объяснить. Ночь, печальная в блаженстве и смеющаяся в горе, как в стихах Вийона:

Еще таинственнее, чем яркий день, хрупкие темные листья. И странное полукружие желтой луны на небе, сумерки бормочут об истинном и глубоком смысле. Как описать мне, тем паче по-английски, прекрасный туманный вечер в Париже? Люблю это больше всего на свете.

Волнения и суета по поводу нашей деятельности на радио не прекратились. Есть, над чем посмеяться, как у Вас говорят. Выборы принесли победу РПФ, и в первый момент, как я Вам уже писала, мне было не по себе. На следующий день все это уже не выглядело так ужасно. Просто консервативные партии объединились в блок, но по существу не выиграли ни одного голоса; коммунисты не выиграли и не проиграли, а СФИО^{83} скорее даже в выигрыше. Во второй половине дня мы выступили на радио против де Голля, очень жестко и весьма агрессивно, должна сказать; в то же время это было сделано, как мне кажется, искусно, забавно и искренне, в общем, неплохо. Ответственный за передачу был в ужасе: «Ну и шуму же будет!» И действительно, голлисты в длиннющих статьях обрушились на Сартра, втаптывая нас в грязь, они просто захлебнулись яростью. Некоторые из руководителей этой партии пригласили Сартра на дискуссию с ними, и они разругались вдрызг, и приватно, и по радио. Говорят, никто и никогда на радио не поносил с такой яростью кого бы то ни было. Думаю, что надолго нас не хватит и кончится тем, что нас выставят, но хорошо уже и то, что у нас была возможность во весь голос выкрикнуть свои мысли.

Час назад встретила одного молодого американца, только что прибывшего. Он режиссер фильмов по заказу ЮНЕСКО, автор статей и романов. Некто Борнман, знаете его? На самом деле он канадец, но живет в Нью-Йорке. Знаком с Бернардом Вулфом, лучшим моим нью-йоркским другом, и выглядит вполне симпатично. Суждения его относительно Райта довольно суровы: Райт никак не кончает «Черного», Райт пишет в «Атлантик мансли». Мы проговорили час, потом я попрощалась, не без угрызений совести, поскольку в Америке все были со мной так любезны, помогали, водили повсюду, тратили на меня время, а я оставляю без всякой помощи человека, который чувствует себя в Париже брошенным. Попытаюсь найти ему подружку и познакомить с интересными людьми, ибо лично у меня нет и минуты свободной; тем не менее мне очень стыдно. Так тянет всегда поговорить об Америке с американцами. В то же время я сержусь и печалюсь; спрашиваю себя: почему здесь он, а не тот, кого я так страстно желаю и кого была бы так безоглядно счастлива видеть этой туманной ночью, столь на него похожей? Оттого, должно быть, в тайниках моего сердца прячется ненависть к этому бедному молодому американцу, виноватому лишь в том, что он — не Вы. Нельсон, любимый мой Нельсон, я так без Вас скучаю. Так хочется разделить с Вами эту прекрасную осень.

Помнится, я вскользь упоминала Вам о человеке, который после трех лет, проведенных в Бухенвальде, написал об этом две превосходные книги. «Дни нашей смерти» еще не переведены, но слышала, что вторая только что вышла под названием «Другое царство». Автора зовут Давид Руссе. Пожалуйста, разыщите эту книжку, Вы будете в восторге от нее, а мне так нравится, когда мы можем восторгаться чем-то вместе. Руссе участвует в осуществлении нашего политического проекта. Вас поразила бы его внешность: он потерял глаз и носит повязку из черной ткани, у него выбиты почти все зубы, а те, что остались, сломаны; он очень большой, могучий, с широким лицом. Может смеяться над самыми чудовищными вещами, вот что мне в нем симпатично. Когда старые люди в потрясении рассказывают ему жуткие истории, связанные с кровью и гибелью, он, смеясь, в ответ рассказывает им еще более ужасные истории. Он крепок и сердцем, и разумом, хотя и несколько безумен, при первой встрече с ним не так-то легко удержаться от испуга, и лишь потом начинаешь его любить. В скором времени он собирается в Германию, чтобы разузнать, что там осталось от Коммунистической партии и прочее.

Возлюбленный мой крокодил, я отправляюсь спать. Весь вечер до 11 часов мы спорили с Сартром и Мерло-Понти о радио и о голлизме, потом я ушла писать Вам письмо в тихое небольшое кафе на площади Сен-Жермен-де-Пре. Здесь кроме меня никого нет, они уже закрывают. И я возвращаюсь в туманную ночь, которая так на Вас похожа. Порою на сердце теплеет, когда я воскрешаю Вашу улыбку, глаза, голос так живо, что слезы подступают к горлу. Но я не плачу, это просто любовь. К счастью, у меня отличная память, способная час за часом воссоздать время, проведенное нами вместе, и каждый час живет во мне. Перебирая все это, я почти не смею касаться некоторых из Ваших слов и взглядов, настолько они драгоценны для меня. Нетронутые, нечаянные, они волнуют меня так же остро, как в первый раз.

Я так сильно любила Вас сегодня утром, когда чистила зубы и причесывалась, а потом обнаружила внизу письмо, необычайно милое, как, впрочем, и все другие. Последнее всегда самое лучшее, ибо заново свидетельствует, что Вы существуете и любите меня. В настоящий момент я не читаю ничего, нет времени. Все наверстаю через месяц, в деревне; стало быть, ничего не прочла из того, о чем Вы мне говорили.

Прошу Вас, пожалуйста, не приводите в наше гнездышко крашеную блондинку. Ведь она, чего доброго, станет пить мой виски, есть мою ромовую бабу, спать в моей постели и, возможно даже, с моим мужем. Кроме того, поскольку лучше Вабансии нет ничего, она не захочет уйти никогда, и тогда уйти придется мне, что неминуемо приведет и меня к морфию. Печально, не так ли? Обороняйтесь до последнего и сохраните мне мой дом. В этом деле чувствую себя страшной эгоисткой и упрямицей. Шучу, конечно, дорогой мой. Делайте все, что заблагорассудится, я не стану ущемлять Вашей свободы.