Мы распрощались с Кёстлером, он возвращается в Англию. После стольких ссор и извинений, после стольких шумных сцен все кончилось внезапным его заявлением: «Я стопроцентный голлист». Нам нечего было ответить, мы расцеловались и тепло простились, но и Сартр, и я понимаем, что отныне никакая дружба между нами невозможна. Голлизм отвратителен, и у нас с ним нет ничего общего. Стало быть, нет никакого смысла тратить столько времени на Кёстлера и утруждать собственные челюсти в надежде найти почву для соглашения, когда он вдруг объявляет: «Я — голлист». Ну и ладно, всего доброго. Потом я видела очень, очень хороший фильм, снятый симпатичной молодой женщиной, с которой я встречалась в Сен-Жермен-де-Пре: картина про Париж и Францию с 1900 по 1914 год. Она изучила государственные и частные коллекции, собрала километры пленки того времени. Отобрала кадры, смонтировала, использовала коллажи из фотографий и создала в итоге потрясающий образ французской жизни названного периода^{79}. Старые люди плачут, когда смотрят эту картину, столь подлинную. Есть там портреты писателей, художников, актеров, поэтов, политиков; мы видим парижские улицы, свадьбы, похороны, мюзик-холлы, народную жизнь, и еще заводы, стачки, назревание войны, кайзер, охотящийся на оленей в немецких лесах, солдаты, армия. Мы чувствуем, как эта Прекрасная Эпоха, это Время Мира катится к кровавой бойне. Бесконечно занимательны детали: женские платья и шляпы, старинные велосипеды, автомобили, аэропланы, мужчины с пышными бакенбардами, двадцатилетний Морис Шевалье и т. д. А между тем, выходишь с тяжелым сердцем, и жизнь как она есть представляется тщетной, зловещей, бессмысленной.

А на парижской улице была восхитительная туманная ночь, и, поскольку метро и автобусы бастовали, она кишела велосипедами, как во время оккупации, воскресли старинные автомобили и фиакры. Тысячи желтых фар в тумане Елисейских полей создавали ощущение, что сейчас произойдет нечто страшное. У нас была назначена встреча, и мы опаздывали, решили поэтому взять фиакр. Это было поэтично: древняя колымага, старая лошадь, бредущая этой странной ночью по садам Елисейских полей. Огни ресторанов под деревьями блистали на недосягаемом расстоянии, все выглядело необычным, обветшалым, и все это ощущали. Странное чувство солидарности объединяло людей; думаю, что это напоминало время оккупации, к которому мы в определенном смысле испытываем ностальгическое чувство, ибо в тот период мы точно знали, кто друг, а кто враг.

А вот и развязка, которую можно было предвидеть в темном деле с радио; ненавидящий нас директор почти на коленях умолял продолжать наши передачи. Мерзавец, и все его люди смердят. Мы с Сартром провели вечер у Ричарда Райта. Очень милый человек и страшно забавный, когда он сам этого хочет. Он рассмешил нас своими распрями с французской КП. О Вас он всегда говорит с большим уважением. Спокойной ночи, дорогой мой. Хотелось бы мне оказаться с Вами на дне Миссисипи в час ужина. Вы могли бы управиться со всеми костями. Люблю Вас.

                            Ваша Симона

Любовь тебе, мой крокодил. В маленьком безлюдном баре слушаю американские песни (плохие), пью скотч и чувствую себя весьма поэтично. Забастовка продолжается, передвигаются все на велосипедах и пешком, а также на грузовиках всех видов и в странных машинах. Меня это стесняет не слишком, так как я почти не покидаю пределов своего квартала Сен-Жермен-де-Пре. Продолжается красивая осень: запах сжигаемых опавших листьев, желтый свет солнца над Сеной сквозь серые облака. И я снова вижу подвижную тень от дерева в кухне на Вабансии; несколько минут назад я подумала, насколько же по-разному каждый из нас воспринимает те десять дней, что мы прожили вместе. Конечно, Вы ведь видели меня, когда я видела Вас. Разница, не так ли? Но поскольку Вы видели меня любящей Вас, а я видела Вас любящим меня, мы друг для друга существовали реально, как реальной была и наша любовь. Нет, основное различие то, что я пришла в Ваш дом, в Ваш город, в Вашу жизнь, а Вы сохраняли свой мир прежним, лишь с небольшим дополнением в виде лягушонка. В то время как я приземлилась в отдаленном, чуждом и чудесном месте, в Вашей крокодиловой обители. В Ваших глазах домик сей не может, конечно, выглядеть столь бесценным, как он выглядит в моих глазах; когда галерея, дерево, улица, целая ночь вмещаются в нашу постель, все кажется таким же далеким и ошеломляющим, как сказочное царство, и вместе с тем таким же подлинным и очевидным, как моя любовь, мое сердце, моя кровь. Оба мы были счастливы, каждый на свой особый лад, разве не так? Я больше не плачу, мне повезло, я счастлива.

Вот какую жизнь разумной женщины веду я день заднем: подъем между 8 и 9 часами, через полчаса я в «Де Маго», чай и рогалики. Работа все утро, после чтения газет. Обедаю с одной из подруг — либо русской, либо еврейской, или с другими друзьями, или у мамы. Потом встречаюсь с Сартром, мы разговариваем, видимся с людьми (собрания по поводу радио или на темы политики), в конце дня часа два-три работаем у Старой дамы. Вечер проводим вместе, одни или с близкими друзьями, а в полночь я ложусь спать. Книга, таким образом, подвигается очень быстро.

В «Нью-Йорк геральд» прочитала очень неприятную статью о том, что у них называется лояльностью: невозможно, например, служить в Государственном департаменте, если пожимаешь руку коммунисту или слушаешь по радио Уоллеса^{80}. У меня ощущение, что с каждым днем в Вашей стране с этим становится все хуже. И здесь не лучше, но несколько в другом смысле. Сегодня проходят муниципальные выборы, и всех просто лихорадит. Забастовка продолжается: нет ни метро, ни автобусов, чтобы доехать до избирательных участков. У работающих людей забастовка особенно непопулярна, так как вынуждает их весь день добираться пешком. Разумеется, заработок у служащих метро невелик. И с тревогой спрашиваешь себя, как это отзовется на выборах.

Моя калифорнийская подруга прислала мне встревоженное и забавное письмо. Ее полуторагодовалая внучка, когда ей случается размышлять на серьезные темы, засовывает два пальца в рот и два — в свой крохотный детородный орган; иногда она сначала касается органа, а потом кладет пальчики в рот, и ей это безумно нравится. «Что же мне делать?» — спрашивает меня подруга. По-моему, ничего делать не надо, у ребенка все изменится само собой.

Люблю начало недели, когда начинаю ждать желтой весточки с Вабансии. Может быть, получу ее завтра или во вторник, если только самолет не разобьется. Два дня назад самолет рухнул в море между Марселем и Ораном; если поедем в Алжир, надо бы сесть на пароход и вернуться на Вабансию тоже морем. Во время моего последнего путешествия я почувствовала очень явственно, что значит потерпеть катастрофу над морем и утонуть в нем, кости и все прочее. Хочу жить сильнее, чем когда бы то ни было, по крайней мере, если мы будем по-прежнему любить друг друга. Порою мне кажется странным, что столько лет я прожила без Вас; теперь, когда я узнала Вас, буду очень осторожной, дабы продлить долгие годы счастья.

В жизни теперь так много тепла и добра благодаря Вашей теплоте и ласке, любимый мой. С любовью и поцелуями от женушки-лягушки.

                            Ваша навек Симона

Не очень спокойная ночь. Переходя из бара в бар, я следила по радио за первыми результатами выборов. Сами по себе они мало что значат, зато свидетельствуют о нынешних тенденциях в общественном мнении; так вот, у РПФ^{81} (де Голль) 50 %, а у коммунистов — 40 %. На мой взгляд, коммунисты сами спровоцировали подобный результат: раз нет Социалистической партии, стало быть, нет и третьего пути. Либо де Голль, либо коммунизм. Может быть, именно в этом смысл забастовки, которого мы понять не можем, но уверена, что они такого никак не ожидали. Очень скверно. Отныне во Франции будет два блока; как за ее пределами существуют США и СССР, так и здесь — де Голль и Торез, гражданская война своего рода. Все противники де Голля присоединятся к Торезу, оба блока — худший вариант.