Спокойной ночи, мой дорогой. Иногда, когда закроешь глаза в темноте, уже и не знаешь, в Париже ты или в Чикаго. Думаю о Вас так упорно, что физически ощущаю Ваше присутствие — руки мои, губы, все тело чувствуют Вас. Но очень уж быстро Вы рассеиваетесь. Возможно, будь я более сосредоточенной, Вы могли бы и материализоваться, — слышала, что в Индии факирам удаются такого рода трюки. Попытаюсь и я.

Спокойные рабочие дни. Кёстлер прислал письмо с извинениями, непроизвольно комическими, Сартр ответил в том же тоне, но пока что мы не виделись.

Есть новости о той экстравагантной женщине^{73}, о которой я Вам рассказывала как-то вечером. Это она читала Ницше в борделях, пила мертвую и жила с Дюлленом^{74}. Кажется, она не просыхает весь день, с утра до вечера, от этого лицо у нее красное, вздувшееся, ее постоянно трясет, время от времени она падает и засыпает под столом прямо при гостях. Того и гляди умрет, потому что печень раздулась и вот-вот лопнет. Очень жаль, ибо это была личность.

Мы подготовили следующую передачу. Она посвящена де Голлю. В прошлое воскресенье он произнес нелепую и чудовищную речь. Кроме того, вместе с социалистами и представителями других политических направлений мы обсуждали некий манифест, в котором ясно было бы сказано, что определенные политики и французская интеллигенция в целом не намерены оказаться перед выбором между Америкой и Россией, что они все еще надеются избежать войны и собираются построить социалистическую Европу, и все такое прочее. Никто ничего не предпринимает в этом направлении, хотя многие люди думают так же, как мы, и, следовательно, это могло бы иметь смысл, особенно если нас поддержат руководители профсоюзов, о чем, собственно, и идет речь. Постараемся, чтобы этот манифест был подписан разными политиками и представителями интеллигенции всего мира и опубликован. И таким образом надеемся хоть что-то противопоставить Коммунистической партии и проамерикански настроенным сторонникам капитализма. Я сделаю для Вас перевод. На собрании присутствовало человек пятнадцать, из них женщина — я одна, и я не проронила ни слова, решив поберечь горло. Было интересно.

Начала переделывать книгу, никак не получалось ее продолжать, и гораздо приятнее заниматься отделкой того, что сделано начерно. Пишу это письмо, прихлебывая из стаканчика с виски, остатками Вашей бутылки — Вабансия становится ближе. Сердце сжимается — я так хорошо помню лавочку, где мы вместе покупали эту бутылку. Я так же хорошо помню очень многое: маленькую галерею, где под покровом ночи мы говорили о проказе, религиозный митинг, во время которого смягчилось Ваше жесткое сердце и я была снова совершенно счастлива, ночное возвращение с бутылкой кьянти. Все было бесценно, и бесценным было также просто оставаться дома и читать Стивена Крейна^{75} и быть рядом с Вами. Да, мне очень повезло, любовь моя. Повезло, что столько любви было отдано и получено. И так печально, что сегодня остаются лишь слова на бумаге, чтобы сказать: Нельсон, Нельсон мой, люблю.

                            Ваша Симона

Любимый мой крокодил, мой Нельсон, боги теперь как будто благосклонны; разумеется, Вы помогли им, отправив Ваше письмо в пятницу, но я получила его уже вчера, Вашим желтеньким листочкам понадобилось лишь три дня для путешествия из Чикаго в Париж, и само письмо такое длинное и милое. Конечно, я догадывалась, что Вы не женитесь, и все же так приятно знать об этом наверняка. Как должно быть тепло, уютно и удобно лягушке лениво полеживать в Вашем крокодиловом желудке, так что Вы не причините никакого зла, поужинав мною.

Очень хорошо понимаю Ваши замечания по моей пьесе. Даже и по-французски она звучит несколько напыщенно. Одним критикам она очень понравилась, другие ее ненавидят, но почти все согласились во мнении, что она слишком дидактична и напыщенна. Надеюсь, мои романы покажутся Вам гораздо лучше, в них больше от меня самой и больше юмора, хотя они и мрачноваты. Не удивляйтесь, что в Вашем присутствии я всегда весела, а на мир я гляжу с другим настроением. Вы гораздо симпатичнее, чем мир, на Вас глядеть — одно удовольствие. А о мире этого не скажешь, верно? На самом деле, к некоторым вещам я отношусь серьезно, весьма серьезно: к любви, например, к ненависти, дружбе, смерти, к нескольким хорошим книжкам, к нескольким прекрасным картинам, к подлости некоторых мужчин, к щедрости некоторых других и к тому злу, которое приносится людям. Да, когда некоторые вещи принимаешь всерьез, значительность других вещей становится относительной. Моя собственная жизнь кажется мне существенной, поскольку на этой земле у меня уже не будет других воплощений; я знаю, что умру, и, стало быть, жизнь не так уж и важна, как полагают другие. Но пока я живу, я могу воспылать страстью, как Вы знаете, и кое-что принимать близко к сердцу. А Вы? Мне казалось, что здесь мы схожи.

Мне не нужно ничего американского, как я Вам уже говорила, кроме Ваших писем и Вашей любви. Если же Вы намерены в одиночку сыграть роль UNRRA^{76} и если Вас это не затруднит, может быть, пошлете моей матери риса, сгущенного молока, масла и мясных консервов. Я даю ей немного денег, но так как собственных средств у нее нет никаких, она почти ничего не ест. Она живет в доме 8 бис по улице Бломе, Париж 15; если сделаете это, спасибо.

Кёстлер — венгерский еврей; будучи молодым журналистом, записался в КП, некоторое время жил в СССР, получил в Москве важный пост и все, что связано с официальным признанием. После войны в Испании (в которой он принимал участие) вышел из КП и сделался яростным антикоммунистом. Уехал в Англию, книги свои писал по-английски. Уверена, что первая, «Испанское завещание», Вам бы понравилась, он отличный рассказчик. Во Франции большой успех имела его «Слепящая тьма», это про московские процессы. Возможно, и не очень точная книга, но умелая и увлекательная. Реальная сложность с ним состоит в том, что он ненавидит коммунистов так яростно, что может снюхаться с худшими из реакционеров, писать для консервативных журналов и одобрять политику правых, водя при этом дружбу с типами из «Партизен ревью». То есть, та самая линия поведения, которую мы осуждаем в «Тан модерн». Если у Вас есть немного времени и мы сможем их достать, прочтите названные мною книги. Относительно профсоюзов Вы правы, они гораздо интереснее социалистов. Мы встретились с одним из руководителей оппозиционного по отношению ко Всеобщей конфедерации труда направления, и он доходчиво объяснил нам, каким образом коммунисты убивают дух демократии в профсоюзной жизни и что надо сделать, чтобы его сохранить.

История с передачей на радио принимает странный оборот. Мы узнали, что дело это было затеяно правительством Рамадье^{77}, пожелавшим, чтобы мы перед выборами провели антикоммунистическую и антиголлистскую пропаганду. Финансировать нас должно было не радио (оно зависит от правительства, но имеет, как и положено, собственную автономию), а сам Рамадье. Разумеется, мы и антикоммунисты, и антиголлисты, тем не менее вовсе не намерены поддерживать Рамадье, хотя бы потому, что содеянное им в Индокитае вызывает у нас отвращение^{78}. И тогда вчера, имея в запасе уже готовую убедительную и занимательную беседу оде Голле, мы решили все похерить. На этом история не закончится, ибо Рамадье полагает, что типы, работающие на радио (будучи преимущественно коммунистами, они не хотели нашей передачи), специально объяснили нам, что мы служим агентами правительству, в то время как сам он пытался это скрыть, чтобы спровоцировать наше изгнание. Он в ярости и приказал, чтобы они сами потребовали нашего участия, в противном случае он выкинет их на улицу. Вот почему они в большом затруднении. История эта — плачевная и вполне во французском духе.