Париж стал просто волшебным городом. На днях сидели на террасе одного из кафе на бульваре Монпарнас и спорили о Гегеле, которого изучаем в данный момент, — очень трудный философ. Весь сегодняшний день я очень продуктивно работала, и это единственное, что мне действительно помогает. После того как зашла в «Тан модерн», чтобы ответить на письма, принялась опять за свою книгу. Номер «Политике», где напечатаны статьи обо мне, о Сартре и о Мерло-Понти, — июльско-августовский. Почитайте его. Мне столько нужно Вам сказать, ибо я много размышляла о Вас и о себе, сказать очень много приятного, но сделаю это завтра. До свидания, понесу письмо на почту. В нем так много любви, что боюсь, как бы самолет не разбился. Лихорадочно жду Вашего ответа.

Спокойной ночи, дорогой, я так Вас люблю, что никакими словами не выразить.

                            Ваша и только Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, получила сегодня утром прелестное письмо, которое прочла с любовью, теперь целую неделю придется ждать следующего, так что с горечью ощущаешь, как же Вы далеко. Однажды Вы меня спросили, к какому типу женщин я отношусь: женщина-ребенок или же рассудительная женщина. Не думаю, что во мне много ребяческого, зато абсолютно убеждена, что рассудительности нет вовсе. Такая бы столь мучительно из-за Вас не томилась.

Когда мы прощались в Нью-Йорке, что-то произошло и началась любовь. Когда я снова встретилась с Вами в доме на Вабансии и трепетала в Ваших руках, то было высшее выражение любви. Нет, я не рассудительна, я даже трусовата, вплоть до самого моего возвращения в Париж какой-то страх, какая-то недоговоренность вынуждали меня повременить с признанием всей силы и глубины этой любви. Столь сильная любовь к Вам означала, что, возможно, велики будут и страдания из-за Вас, когда мы расстанемся, или у Вас будет плохое настроение, или, прежде всего, в том случае, если Вы станете любить меня меньше. Сие означает, что счастье мое — в Ваших руках, тогда как в некотором смысле я бы предпочла держать его в своих собственных. Так вот, теперь дело сделано, я ни над чем больше не властна. Я должна принять эту зависимость, я хочу ее принять, потому что люблю Вас. Одна вещь однажды вечером на Вабансии ввергла меня в неловкость, и я Вам скажу, какая: я сказала, что приеду весной в Америку надолго, и не знаю почему, но говорила об этом, как если бы речь шла не о том, что я приеду к Вам. Просто подразумевались путешествия, встречи с друзьями в Нью-Йорке, мои лекции и прочее. На самом деле, это вовсе не так, и я хочу, чтобы Вы об этом знали. Кроме моей рабочей жизни во Франции для меня в общем-то ничего нет, важны лишь Вы. Впрочем, есть еще одно, чего бы я хотела, — повидаться с моей подругой в Калифорнии, она для меня все равно что дочь. Что касается Канады, Нью-Йорка, путешествий, друзей и всего остального, я охотно послала бы все это куда подальше, лишь бы побольше времени провести с Вами. Я могла бы снять себе номер, чтобы Вы продолжали спокойно работать и оставаться в одиночестве, когда только пожелаете. И я была бы паинькой, мыла бы посуду, подметала, сама бы ходила в магазин за яйцами и ромовыми бабами, без разрешения не погладила бы Вас по голове или по щеке, не прикоснулась бы к плечу; я попыталась бы не слишком огорчаться, когда утренняя почта или какие-то другие причины приведут Вас в скверное расположение духа, я бы ни в чем не посягнула на Вашу свободу… Можете все это пропустить мимо ушей. Март еще далеко, полной уверенности нет ни в чем, Вы сами решите, что сможете и захотите сделать. Но, высказав Вам все, я несколько успокоилась, я же всем сердцем, всей душой, всем телом хотела бы одного — оставаться с Вами как можно дольше. Плевать мне на поездки туда, сюда, на то, чтобы вовсе никуда не двигаться из Чикаго; единственное мое желание — жить рядом с Вами. Вы меня поймали в сети, я люблю Вас. Вы же, в свою очередь, не тревожьтесь. Я принадлежу Вам, только этого и желаю, но моя любовь никогда не будет Вас тяготить, я никогда не превращусь в Мэри Дж.^{64}, никогда не сделаю того, чего Вы бы не хотели.

Мой Нельсон, мой нежный крокодил, возможно, Вы посмеетесь над моей серьезностью, возможно, увидите в ней только болтовню слишком уж красноречивого лягушонка и, возможно, будете при этом совершенно правы. Потому-то и пугает меня любовь, что я от нее впадаю в детство. Но я искренне высказала все, что было у меня на сердце. Осталось последнее опасение: Нельсон, я так сильно Вас люблю, не вздумайте любить меня меньше.

Хотелось бы послать Вам все очарование Парижа! Такое теплое, голубое, ясное утро, легкий ветерок приносит старые воспоминания и трепетание надежд. Но это невозможно.

Да, я хорошо знаю Генри Джеймса^{65}, в юности была от него без ума. А теперь, не знаю даже отчего, реагирую на него так же, как Вы. Тем не менее считаю «Поворот винта» одной из лучших его вещей. Счастлива, что продолжаете свою книгу, мне она очень нравится. Что же произойдет дальше с квартеронкой и торговцем? Ваша идея сделать на радио передачу о наркотиках представляется мне продуктивной. Надеюсь, что все получится.

Почему не еду в деревню? Слишком много дел в Париже. Так как очаровательная Старая дама вернулась в город, мы работаем теперь днем у нее, что удобно и спокойно. Она угощает нас чаем с какой-нибудь легкой закуской, мы немного беседуем, а потом каждый садится, за свой стол и пишет свою книгу. Сегодня утром я осталась у себя, а вечером увижусь с друзьями. Во вторник видела Кёстлера и его жену, Сартр тоже был. Кёстлер интересный и странный человек, стоит ему опьянеть, как из него лезет чудовищное самодовольство, он строит из себя мученика и относится к себе с такой серьезностью, просто ужас. Во вторник же, наоборот, он показал себя искренним, простым и дружелюбным. Пытался опять со мной заигрывать, но, как я Вам уже объясняла, я больше ни о чем таком не помышляю, по многим причинам, главным образом, по причине моей любви к Вам, которая убивает во мне всякое любопытство и вкус к маленьким приключениям. Ничего и не произошло. Вчера мы ужинали и пили виски с Камю, он тоже очень мил и хороший наш друг — вот Вам еще весьма интересная личность, — но труден в общении. В те моменты, когда он недоволен книгой, которую пишет, он становится невыносимым; сейчас же, когда он познал довольно большой успех^{66}, совершенно преобразился — скромен, прямодушен. Забавно, право. Я теперь очень остро чувствую незначительность, извращенность ума этих людей, после того как пожила с Вами; Вы никогда не бываете ни мелочным, ни извращенным, только щедрым и подлинным.

Искали ли Вы номера «Политике» (июль — август)? Прочитали мою пьесу? И Кёстлер, и Камю сказали мне, что я помолодела и вид у меня «отвратительно счастливый». Это Вы подарили мне и молодость, и счастье. Разумеется, это счастье, хотя я и лью слезы. До самой смерти буду помнить минуту, когда я бросила чемоданы и почувствовала, как Ваши руки обнимают меня.

Вчера хорошо поработала, а после обеда мы пошли на радио, где в течение четырех часов команда «Тан модерн» готовила, а потом записывала передачу. Она будет выходить в эфир каждый вторник. Вечером состоялась премьера очень хорошего французского фильма «Набережная ювелиров»^{67}, банальная детективная история, которую режиссер использует потрясающе. Надо мне снова садиться за работу. Я не слишком довольна этим письмом; не очень-то легко заниматься любовью на листке бумаги, когда вспоминаешь Вабансию, ту Вабансию, которая кажется мне сном, но реальным, тогда как Париж тоже часто напоминает печальный сон. Спокойной ночи, дорогой. Я Вам принадлежу. Vous êtes mon amour^{68}.