Измученная до предела, проспала четырнадцать часов, проснувшись лишь раз среди ночи, чтобы подумать о Вас и еще поплакать. Утром из-за слез была такой страшной, что Камю, встретив меня на улице, спросил, не беременна ли я: по его мнению, лицо мое несло на себе эту «маску». Встретила также одного молодого англичанина, который перевел мою пьесу «Лишние рты» и хочет, чтобы ее поставили в Англии. Я пошлю Вам перевод. Не будучи еще в состоянии приняться за работу, я просто гуляла по Парижу, который был очарователен, болтала с друзьями и думала о Вас. Нельзя сказать, впрочем, что речь идет именно о мыслях, просто я Вам принадлежу и весь день чувствую Вас в своем теле, сердце и душе, как чувствую самою себя.

Нельсон, Вы были так милы, так нежны, Вы были таким любящим и все прочее. Хотела бы Вас поблагодарить за все — за цветы, виски, ромовую бабу, шоколад, за Ваши улыбки, поцелуи, за Ваши речи и Ваше молчание, за дни и за ночи, за любовь, которую Вы мне отдавали, и за ту, что отдавала Вам я, за все. Но нет слов, чтобы поблагодарить. Вы дали мне слишком много. Могу сказать лишь одно: люблю Вас. Так сладко было плакать на Вашем горячем плече под музыку пластинок, когда Вы говорили тем самым голосом, который я так люблю: «Я тоже плачу про себя». Нельсон, любовь моя, теперь я знаю, до какой степени Вы мне дороги. До тех самых пор, пока Вы будете продолжать меня любить и желать, я буду делить с Вами все, чем могу поделиться. Жду Ваших писем, жду весны и нашей совместной жизни. Жду с верой и надеждой, и с мукой, которая и есть счастье. «Убаюкайте меня в своих руках, любимый», я Ваш любящий лягушонок,

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, проспав четырнадцать часов в пятницу и еще двенадцать прошедшей ночью, чувствую себя лучше, настроение уже не такое плаксивое, нежность и теплота нашей любви утешают меня, а горечь разлуки больше не убивает. Да, как Вы говорите, огромная удача так любить друг друга. Огромная удача, что в моей груди бьется такое юное сердце. Я могу быть счастливой, могу страдать по Вас, как в пятнадцать лет, это страдание вкупе со счастьем и есть молодость, которой Вы в числе других потрясающих подарков одарили меня.

Я очень занята. В полдень на большой машине прибыли социалисты и отвезли нас, то есть Мерло-Понти^{58}(один из редакторов «Тан модерн»), Сартра и меня, в деревню. Мы обедали и дискутировали с этими старыми бонзами и другими, более молодыми, о возможных связях между экзистенциализмом и социализмом. Ничего серьезного от этого не жду, потому что Социалистическая партия в плачевном положении, старенькая и слабая; однако это единственная возможность, когда выбирать надо между консервативным Народно-республиканским движением^{59} и КП. Мы должны что-то сделать вместе с ними и сделаем, у нас будут собрания и что-нибудь еще в этом роде. Потом расскажу.

Затем я написала несколько страничек своей «Америки». Мне хотелось бы ее закончить до того, как я снова к Вам приеду. Настало время ужина, после чего мы с Сартром гуляли по набережным Сены, радующим глаз под светом луны и ласковым небом; разумеется, поговорили о социалистах, а потом пошли нанести визит тому симпатичному художнику, о котором я Вам говорила, — Андре Массону^{60}; это он какое-то время отказывался есть, так как ему казалось, что он глотает краски. Он нас попотчевал нелепейшими историями о домах с привидениями, поскольку решительно верит в существование призраков и тому подобного, но при этом они его совершенно не пугают. И еще он рассказал несколько смешных эпизодов, связанных с сюрреализмом, движением, столь очаровательным в юности своей, а ныне совершенно устаревшим, безжизненным и даже мертвым. Я вернулась в свою розовую комнату и вот пишу Вам письмо. У меня еще осталось немного Вашего виски, турецкие сигареты, подаренные Вами гигантские спички, и мне кажется, что я непременно увижу Вас завтра или послезавтра. Время ничего не может изменить, я снова увижу Вас, услышу Ваш голос, увижу улыбку. Так будет.

Завтра пошлю Вам перевод своей пьесы^{61}, она была поставлена в 1945 году. Моя русская подруга играла роль Кларисы. Знаю, что в ней много недостатков, но так хочется, чтобы Вы прочли хоть что-то из написанного мной. Честно скажите, что Вы о ней думаете, даже если она отвратительна. Сейчас в Чикаго 6 часов, может быть, Вы печатаете на машинке новеллу. Знаю, что видно Вам из окна, знаю, какое у Вас выражение лица. О, любовь моя, попытайтесь не жениться до весны, я так страстно, так сильно хочу побыть с Вами долгое время. Там, где Вы захотите и когда Вы захотите, — не важно, где и когда. Ночь за ночью спать в Ваших руках, видеть утром Ваше дорогое улыбающееся лицо… Надо, чтобы мы снова пережили это, Нельсон, просто необходимо. Я все для этого сделаю. Спокойной ночи, мой любимый, мой друг, мой супруг, мой возлюбленный. Мы были счастливы, будем счастливы. Я Вас люблю, молодой чикагский абориген, крокодил мой, Нельсон мой.

По утрам так тяжело, любовь моя: открываю глаза, а Вас нет. В прошлом году жизнь моя была богатой и наполненной, сегодня все пусто.

Так вот, вчера, когда я работала в «Де Маго», зашел Кёстлер, знаете, автор «Слепящей тьмы», а также «Испанского завещания» (последнее великолепно)^{62}. Не припомню, что Вы думаете о нем как о писателе, но я как будто рассказывала Вам о той странной ночи, которую мы провели вместе с ним, Сартром и Камю: опьянев, мы все рыдали над нашей дружбой, нашими политическими распрями, это было совершенно уморительно. Я очень люблю и его, и его милую красавицу жену; вместе мы ходили на выставку Моне, Мане, Ренуара, Тулуз-Лотрека, тех же художников, которых мы вместе с Вами смотрели в музее Чикаго, так что сердце у меня сжалось. Но я не рассказала Вам, что в прошлом году, так вышло, что я один раз переспала с ним, это было забавно, так как нас тянуло друг к другу, а «политические распри» развели по разным лагерям. Я представлялась ему недостаточно выраженной антикоммунисткой. Меня противоположность позиций никогда не волновала, чего не скажешь про него: идейные противоречия побуждали его к агрессивности, в то время как я агрессивность, особенно когда она передается сексу, ненавижу, и никакого второго раза у нас с ним не случилось. Но все же вчера я почувствовала истинность того, о чем Вы мне однажды сказали: мы вовсе не обязаны сохранять «верность» в традиционном смысле этого слова, если у нас на то нет желания. Что касается меня, я твердо знаю, что не смогла бы лечь ни с кем, прежде чем не встречусь с Вами. Я не могла бы вынести ни других рук, ни других губ, потому что страстно желаю именно Ваших губ и рук. Буду верна Вам, как образцовая традиционная супруга, единственно потому, что не могу иначе, такова правда.

Но вернемся к «Де Маго». Я встретила там Жана Жене, налетчика-педераста. Он был очень мил, смешил меня и не дал мне поработать. Потом появились и другие знакомые, короче говоря, утро было потеряно, теперь я решила по утрам из дома не выходить, и вот сейчас пью чай с хлебом и конфитюром и начинаю работать у себя. Так будет лучше.

Вечером виделись с Сартром и с тем самым типом, который работает на радио. Теперь у нас, начиная с будущей субботы, будет полчаса в неделю для разговоров о политических и социальных проблемах. Я упомянула передачу, которую Вы сделали вместе с Мотли^{63} о подростковой преступности, всем это показалось страшно интересным. Говорят, что нам надо сделать такую же об антисемитизме, колониализме и тому подобном. Это требует большого труда, даже если нам будут помогать наши молодые друзья. Не только социалисты, но и анархо-синдикалисты просят нас теперь помочь им сформулировать идеологию, и последние куда интереснее первых, потому что они молоды, бесстрашны и действительно этого хотят. Мы им пойдем навстречу. Увы! Все попытки конкретных и эффективных действий в настоящий момент разбиваются о безнадежность. Здесь все уверены, что через два года непременно будет война. Что Вы об этом думаете?