В понедельник я немного огорчилась, не получив от Вас письма до востребования. Может быть, Вы не поняли, что я буду в Швеции так долго? Ваших писем мне очень не хватает. Уже невозможно перечитывать вновь и вновь те, что Вы прислали на прошлой неделе. Но это меня не слишком печалит, ибо Вы так близко, меньше, чем через две недели я смогу дотронуться до Вас, видеть Вас, целовать, разговаривать с Вами. Не то чтобы у меня были намерения вести себя «серьезно», но тем не менее хочу, чтобы мы о многом поговорили. Помните, как приятно было в Нью-Йорке, спокойно растянувшись на нашей двойной кровати, говорить вволю и смело, о чем вздумается.

Итак, в некотором разочаровании я села в поезд, счастливая уже тем, что могу распрощаться со шведом, который так много нами «занимался». О, он вовсе не злой, только такой беспросветный дурак, что лучше бы был злюкой. Когда поезд тронулся, я помахала ему так от души, что он, видимо, что-то почувствовал, так как, вернувшись, мы больше его так и не увидели. Доехали до Абиско, жили в очаровательной гостинице с множеством больших окон, живешь, словно на улице, а все равно уютно. Я гуляла, однако большую часть времени оставалась в номере и писала про Америку, время от времени поглядывая на меняющийся пейзаж, странный и прекрасный. Прочла Фицджеральда «Ночь нежна» («Гэтсби» мне нравится больше). Начала «О Времени и о Реке»^{56}, что показалось мне тяжким трудом. Развлекают меня детективы. И я беспрестанно думаю о Вас с любовью и ощущением счастья.

Дорогой мой, могу я Вас попросить кое-что сделать для меня? Конечно же, да. Мне нужен полный комплект таких газет, как «Нью-Йорк тайме», «Чикаго трибьюн» или «Чикаго сан» (номера за тот период, что я была в США), а именно с 1 февраля по 18 мая. Возможно ли это? Любая подойдет. Может быть, еще и комплект «Тайм» за то же время. Можете ли Вы сделать это к моему приезду? Но чтобы особенно не надрываться, я Вас не тороплю. Сделайте только в том случае, если это не слишком Вас обременит. Что я могу сделать для Вас? Хотя бы намекните. Скажите, что привезти Вам из Парижа, кроме моего сердца. Сейчас иду спать, завтра допишу еще несколько слов.

Работала все утро, сейчас час тридцать дня. Страшно хочу есть. Мне очень понравилось, как тут устроено: все блюда выставлены на большом столе, и ты сам берешь себе все, что угодно, и несешь к своему столику; получается очень быстро. Не то что в Стокгольме, где меня безумно раздражала медлительность во всем. Ну, пора идти, целую и люблю, мой Нельсон, мой дорогой.

                            Ваша Симона

Мой Нельсон, не люблю оставаться в неведении. Надо было предупредить в Стокгольме, чтобы мне переправляли почту, но я не была уверена, что мне понравится это место и я здесь пробуду какое-то время, и не хотела, чтобы Ваши письма затерялись где-нибудь по дороге. Еще целую неделю ждать. Надеюсь, что Вы по-прежнему живете на Вабансии, что Вы здоровы, не приняли решения перестать меня любить и ждете моего приезда 7-го^{57}.

Тут очень приятно. Вчера проехалась на моторной лодке по озеру, о котором Вам уже говорила. Мы доехали до крутого противоположного берега, побродили по лесам — это березовые рощи, сплошь усеянные красными и синими ягодами, очень красивыми. Здесь живут лопари в деревянных и глинобитных домишках, весьма, впрочем, комфортабельных. У них очень красивые, яркие и веселые одежды, но сами они чрезвычайно уродливы.

Сегодня работала четыре часа, а после обеда взобралась на вершину, откуда мне обещали прекрасный вид, и не обманули. Обожаю лазить по горам, а Вы? Часто надеваю рюкзак и отправляюсь куда-нибудь на две-три недели, как это было с Корсикой, чтобы лазать по горам. На сей раз гора оказалась и не слишком высокой, и не слишком крутой, два часа восхождения и час спуска, однако, поскольку местность здесь абсолютно не исхоженная, уже на высоте в 3000 футов оказываешься среди мрачных скал, в полной черноте пейзажа (не произрастает никаких растений) и в непосредственной близости от снежных покровов. Пейзаж совершенно сверхъестественный, пустынный и несколько пугающий, несмотря на нежно-голубое озеро внизу. Все это меня очаровало. Еще три дня здесь, четырехдневная прогулка на пароходе, потом, в ближайшее воскресенье, — возвращение в Стокгольм. А в следующее воскресенье — Чикаго.

Любимый мой, так как Вы любите строить планы, составьте план и для меня: чем бы Вы хотели заняться вместе со мной, я все приму с радостью. Что нравится Вам, понравится и мне, даже бега или бейсбол. Но если и никакого плана не будет, все равно хорошо. Все будет очень хорошо с того самого момента, когда мы будем вместе и Вы будете меня любить. Я еду только за этим, чтобы быть с Вами и Вас любить. Телеграфирую Вам из Парижа 4-го или 5-го, чтобы сообщить точное время моего прибытия.

Почувствуйте, как я Вас люблю, почувствуйте это как следует уже сейчас, ибо именно сейчас я Вас люблю так сильно.

                            Ваша Симона

Во вторник 9 сентября Симона де Бовуар садится в самолет рейсом до Чикаго. Беспокойный полет, которого она не забудет никогда: двенадцать часов от Шаннона до Азорских островов на старом пыхтящем самолете, мотор которого то и дело глох; разворот над океаном, чтобы вернуться в Шаннон, и пять часов страха. Двухдневная задержка из-за неполадок в технике. На Азорских островах при посадке лопнуло колесо: восемнадцать часов ожидания в зале. И в конце концов перелет, сопровождаемый бесконечными грозами и падением в ямы на 1500 метров.

Из Чикаго она возвращается 23-го. За время своего пребывания она действительно узнаёт этот город. Вместе с Олгреном они планируют на весну многомесячное путешествие.

Нельсон, любовь моя. Опять начинается: опять я без Вас скучаю, я все жду, жду благословенного дня, когда Ваши сильные и любящие руки снова обнимут меня. Мне очень плохо, Нельсон, но тем лучше, ибо эти страдания и есть любовь, и Вы, чувствую это, тоже меня любите. Вы так близко и так далеко, так далеко и так близко, мой любимый.

Такси тронулось, проехало мимо похоронного бюро Раго, мимо пиццерии, где я была так счастлива, когда пила кьянти и улыбалась Вам, мимо множества лавочек и улиц, которые мне остались незнакомыми, но ведь они в Чикаго. В аэропорт я приехала рано, села и закрыла глаза. Какое-то время спустя ко мне подходит некий тип с коробкой и говорит: «Мисс де Бовуар, у вас, должно быть, здесь друзья, это вам». Вижу прекрасные благоухающие белые цветы и прижимаю их к своему сердцу. Я не заплакала, а позвонила Вам. Ваш любимый голос, такой близкий и такой далекий, и когда я повесила трубку, что-то сломалось во мне, я стала немой, холодной и мертвой вплоть до того благословенного момента, когда Вы снова обнимете меня. Очень трудно писать, потому что не могу удержаться и плачу как безумная. Люблю Вас.

Ну, ладно, в 11 часов мы сели в самолет, но очень быстро нас попросили снова выйти: двигатели не запускались. Взлетели только в полночь. Долгие часы летели меж звезд и облаков, между морем и небом, в то время как цветы увядали у моего сердца. Я немного боялась, и мне не удалось заснуть. Читала детективы, пьесы и книгу о Филиппинах, которую Вы мне купили. Время от времени выпивала глоток виски из Вашей бутылки. Вы так много, с такой естественностью и нежностью сделали для меня. Любовь пребывала повсюду — в аромате цветов, во вкусе виски, в цвете книжек, любовь, такая нежная, такая мучительная и такая бесценная.

Понадобилось двадцать три часа полета, чтобы оказаться в Париже, — мы приземлились на рассвете. Измучена двумя бессонными ночами. Выпила кофе и приняла две таблетки, чтобы как-то продержаться в течение этого бесконечного дня. Париж, чуть затуманенный под спокойным серым небом, прекрасен, и все время запах увядших цветов. Меня ожидала масса дел, пусть так, поеду к себе в деревню только в следующем месяце. Во-первых, на радио «Тан модерн» выделили еженедельно целый час времени, чтобы мы могли рассказывать о чем хотим и как хотим. Вы понимаете, что это означает? Есть возможность соприкоснуться с тысячами людей и попытаться научить их чувствовать и думать так, как нам представляется правильным. Это требует больших усилий, и сегодня утром у нас состоялось собрание на сей предмет. Кроме того, партия социалистов хочет провести дискуссию с нами о связях между политикой и философией. Люди вроде бы начинают осознавать, что идеи — это реальность. Наконец огромная почта всякого рода и масса работы для журнала. Я очень довольна, хочу работать, работать, как каторжная. Важнейшая причина, по которой я не хочу остаться в Чикаго, как раз и состоит в потребности работать, которая мне свойственна, работа придает смысл моему существованию. У Вас у самого есть эта потребность, еще и поэтому мы так хорошо понимаем друг друга. Вы хотите писать книги, хорошие книги и с их помощью сделать мир чуть менее ничтожным, то же и у меня. Я хочу передать людям способ мышления, который выбрала для себя и который считаю верным. Я могла бы отказаться от путешествий, от всех развлечений. Могла бы оставить друзей и отказаться от прелестей Парижа, чтобы навсегда остаться с Вами; но я не могла бы жить лишь счастьем и любовью, не могла бы отказаться писать и работать в том единственном месте, где моя работа и мои книги имеют смысл. Это тем более трудно, что, как я уже Вам говорила, наша работа здесь достаточно безнадежна, в то время как любовь и счастье — осязаемая реальность. Однако делать надо именно ее. Против лжи коммунизма и антикоммунизма, против несвободы, которая свирепствует почти повсюду во Франции, надо, чтобы те, кто имеет возможность и желание, попытались хоть что-то сделать. Любовь моя, все это не должно создавать ни малейшего конфликта между нами; напротив, в этой борьбе я чувствую себя рядом с Вами, потому что глубоко и искренне верю, что и Вы тоже боретесь. Однако, зная все это, никак не могу помешать себе рыдать весь вечер навзрыд: я так была счастлива с Вами, так любила Вас, и Вы теперь так далеко.