В Париже или в Бразилии я всегда остаюсь любящей Вас Симоной. Я помню массу вещей, новые мечты, ставшие явью, волшебные сны, увиденные благодаря Вам, и такие же прекрасные, как сны прежние.

Целую Вас, мой чародей, с любовью от

                            Вашей Симоны

О, возлюбленный зверь моего сердца, Нельсон. Столько всего случилось, с тех пор как я пыталась послать Вам письмо из Белема (Вы его получили?). Мы полетели в Манаус на Амазонке. Странный город. Невероятно богатый в течение нескольких лет, когда здесь начали добывать каучук и экспортировать его во все страны мира, он строился как самое экстравагантное место в мире, с массой столь же экстравагантных и уродливых домов. Затем внезапно, когда англичане, украв семена каучуконосных растений, начали высаживать их в Индии, Манаус в шесть месяцев был бесповоротно разорен, и сегодня представляет собой запущенный, мрачный и очень бедный город, зажатый между непроходимым экваториальным лесом и огромной рекой. Адское пекло, парилка. Амазонка! В сравнении с ней Миссисипи — ручеек, не более. В какой-то момент я почувствовала, что заболеваю, и, поскольку мне не хотелось заболеть в Манаусе, мы тотчас же, в 4 часа утра погрузились в самолет и полетели в Ресифе (пятнадцать часов лету). Когда мы сели, я была в совершенно разобранном виде. В Ресифе был свой ад, не такой жаркий, даже с приятным ветерком, но температура у меня самой все ползла вверх, пришлось вызвать врача, и он нашел, что у меня брюшной тиф; ошибся, конечно, так как я довольно быстро поправилась. Во всяком случае, в больницу он меня уложил, где меня накачали антибиотиками, убившими всех микробов, а заодно и меня. Совершенно обессилев, я провалялась там неделю. Лежала я в отдельной палате, но все равно это было ужасно: страшный шум. Глаз сомкнуть невозможно, есть почти нечего, и тоска! И к тому же рехнулся Сартр. Мы решились лететь в Ресифе, с одной стороны, потому что оттуда должны были вернуться во Францию, а с другой, потому что там жила эта рыжая, в которую влюбился Сартр. И в то время как я была распростерта на одре страдания, он прогуливался с нею. Никто и представить себе не может, что такое северный бразильский город, такой, как Ресифе. Девушки обязаны сохранять девственность, иначе их никто замуж не возьмет. С мужчиной можно прогуливаться, только если у тебя в перспективе замужество, иначе это — бесчестие. Поскольку эта девушка, очень увлеченная Сартром, имела и волю, и характер, она встречалась с ним часто, но ее очень обижали упреки семьи и целого города. Чрезвычайно набожная, она, поняв в какой-то момент, что Сартр не прочь с ней переспать, решила, что он дьявол во плоти. Они поругались. У Сартра в этом мрачном и враждебном городе была адская жизнь, он метался между мною в больнице и своей рыженькой, дружелюбной, но до смерти напуганной; он пил чуть слишком и, чтобы уснуть, принимал лошадиные дозы гарденала. В результате, уже с утра он нетвердо держался на ногах, а в течение дня передвигался зигзагами и по стеночке. Его осоловелый вид приводил меня в безумную ярость, когда он приходил ко мне в больницу, но сделать я ничего не могла. Девушка тоже прикладывалась к бутылке, и как-то, когда я уже выздоровела, мы все вместе провели сумасшедшую ночь, она давила стаканы голыми руками и, обливаясь при этом кровью, заявляла, что покончит с собой, настолько она любила и ненавидела Сартра. Кроме того, мы наследующий день должны были уехать. Лежа в постели, я, предварительно прописав ей изрядную дозу гарденала, держала ее за руку, чтобы она часом не выпрыгнула из окошка. Должна сказать, что она очень мила и соблазнительна, она приедет в Париж, Сартр поговаривает о том, чтобы жениться на ней. Все возможно! А что же тогда алжирка? Ладно, будущее покажет. А пока что я болела, Сартр сходил с ума, когда вдруг из Парижа нам позвонили и прислали кучу телеграмм, чтобы мы ни в коем случае не возвращались, прежде чем получим подробное письмо от наших друзей, и что это вопрос жизни и смерти. У нас уже имелись смутные представления о том, что ситуация в Париже ухудшилась и стала для нас опасной, и, следовательно, стали ждать письма, посланного через посредника в Нью-Йорке; однако оно все не приходило. Так мы застряли в этом проклятом Ресифе. У меня было такое чувство, что навсегда. В конце концов долгожданное письмо пришло, из него мы узнали то, что, вероятно, Вам известно из газет: Сартр написал смелое, вызывающее обращение в связи с процессом Жонсона, и мы опубликовали убийственный манифест, касающийся молодых людей, которые отказываются воевать в Алжире. Результат: правительство хочет засадить Сартра в тюрьму (на самом деле, оно не осмелится), а французские фашисты самым серьезным образом помышляют о его убийстве, так что ему следует как-то скрываться. Друзья советуют не возвращаться в Париж, где в аэропорту нас могли бы поджидать шпики и оасовцы^{384}, а остановиться, например, в Испании, откуда нас тихонько привезут на машине. Мы согласны. Но до того нас умыкнули кубинцы… В Бразилию так трудно дозвониться или даже послать телеграмму, что кубинский консул дал себе труд проделать путь от Рио до Ресифе (2000 км), чтобы упросить нас поехать в Гавану — как же можно отказать? Пришлось снова ехать на Юг, в Рио, оттуда — к северу — до Белема, потом Каракас и Гавана! Непростое путешествие. В Каракасе нас хотели засадить в тюрьму. Сейчас мы на Кубе, в том же отеле, в котором останавливались в марте, но атмосфера изменилась. Перспектива американского вторжения пугает кубинцев, они напряжены, готовы сражаться, обозлены, и их можно понять. Без дела на этой неделе мы не сидели. Сейчас прощаюсь, потому что надо ехать на завод, обедать с рабочими, повидаться с Фиделем, а потом укладывать вещи. Мы полетим до Барселоны, где Бост с друзьями встретит нас на машине. В следующий раз напишу из Парижа, где рассчитываю найти кучу нельсоновских писем. Пишите же, зверь моего сердца. Боюсь, что без Вас улица Шельшер покажется пустой и безлюдной.

Целую Вас долгим и крепким поцелуем, как хотелось бы и вживе.

                            Ваша Симона

Цветок улицы Шельшер,

Джакометти фотографии,

Молчаливый зверь ниоткуда.

Какое горькое разочарование при возвращении домой: вместо груды писем, рассказывающих о Вас, — ничего! Красивая книжка, газеты, прекрасные фотографии Стамбула, сногсшибательный бар, но ни одного письма. Мои-то из Бразилии Вы, по крайней мере, получили или тоже ничего? Но почему бы не написать даже и вне зависимости от этого? Серж рассказал мне о Ваших новостях: Вы были так смертельно пьяны, что пришлось Вас нести до комнаты. Не стыдно? Совсем нехорошо, стыдитесь. Потом он все расскажет подробнее, но Ваших желтых писем мне так не хватает.

Куба не показалась нам столь же радостной, как в марте. Они хорошо работают, улучшают условия жизни рабочих и крестьян, вообще всего населения, но опасаются вторжения лже-кубинцев (американские ветераны, переодетые в кубинцев, противников Кастро), отсюда тревожные настроения. Как всегда живой и симпатичный, Кастро проводил нас в аэропорт, он очень доволен своими приключениями в Гарлеме. До Испании долетели так быстро, что, когда приземлились в Мадриде, я решила, что это Азорские острова; в Мадриде не ждали ни минуты, сразу перелет в Барселону. Поджидавшие нас Бост с друзьями в подробностях рассказали о положении во Франции. Два приятных дня провели в Барселоне (мне так и не удалось найти там ни одного места, где бы кофе подавали без молока), потом, не торопясь, отправились в Париж. Нет никаких причин так уж опасаться правительства, так как инкриминируемый нам манифест подписал 121 человек, всех не посадишь. Полицейские очень вежливо задали нам несколько вопросов, мы предстанем перед судом, который предъявит нам обвинение, но тюрьма или процесс — навряд ли. Нет, опасность исходит от крайне правых, которые были бы счастливы убить Сартра, линчевать его, вот тут речь идет об особах, находящихся в состоянии страшного возбуждения и потому действительно опасных, так что из осторожности Сартр старается не появляться на публике и дома не ночует.