Чудо мое ненаглядное, прекрасный цветок улицы Дагер. Я очень горда, что Вы выиграли деньги на скачках в Довиле, этот Клэрфонтен — золотая лошадь, но почему люди так вопили, когда Вы поставили на нее? Одобряю также те нововведения, которые Вы привнесли в оборудование кухни; только, пожалуйста, не надо ставить слишком много цветов на подоконник, это будет унижать соседей.

Бразилия по-своему тоже недурна. Вчера нам с Сартром торжественно присудили звание «почетных граждан Рио-де-Жанейро», что дает массу преимуществ. Правда, звучит красиво? Да, в качестве пощечины французскому правительству это прекрасно. Я узнала, что это мерзкое правительство оказывало на Бразилию сильное давление, чтобы нас сюда не приглашали, из страха, что Сартр будет говорить об Алжире, а он о нем говорил, о пытках, обо всем. У бразильцев, которые в какой-то степени ощущают себя колонией Соединенных Штатов, колониальных амбиций в сердце нет, и они высоко оценили речь Сартра. Мы занимаемся антиголлистской пропагандой, сколько можем, и это притом, что они сделали нас почетными гражданами Рио.

Меня совершенно очаровала Багиа, черный город, где поклоняются черным богам; даже белые интеллектуалы присутствуют на странных церемониях, во время которых боги вселяются в женщин из плоти и крови. «Мать всех святых» (самая высокопоставленная из жриц) признала в Сартре сына могущественнейшего из богов, а во мне — дочь самой доброй богини, и все заверяли нас, что, если она это утверждает, не может быть никаких сомнений в ее правоте, это чистая правда. В Багии распространены своеобразные танцевальные бои руками и ногами, очень приятное зрелище, вроде того, что существует во Франции и является прообразом классического английского бокса; противники «танцуют», их цель — не коснуться друг друга, приблизившись на максимально близкое расстояние, что требует исключительной ловкости и хитрости. Однако вечерами на пустынных улицах мы видели и другие бои, скверные, с ножами в руках, кончающиеся убийством.

На плантациях какао и табака жалкие крестьяне ведут поистине нечеловеческую жизнь, их содержат, как скотину, и только рабочие на нефтеразработках живут мало-мальски сносно. Ковбои-оборванцы приезжают с окраин страны в огромные скотоводческие хозяйства, обнаженные потные негритянки, увешанные тяжелыми амулетами, безостановочно топчут ногами табачные листья: печальный и чарующий мир труда и невероятной бедности. Это все в худшей части Бразилии, самой древней, самой черной, которая жалуется, что ее подчинили себе Южные штаты, подобно тому, как Южные штаты в США были подчинены богатым промышленным Севером.

Рио, где я нахожусь, огромный, ужасный, уродливый и в то же время прекрасный город, действительно полон невероятных контрастов. Море, бухта, пляж, горы, которые врезаются прямо в сердце города, — все это невероятной красоты. Длинные узкие улицы центра несколько напоминают некоторые кварталы Чикаго: высокими и тяжеловесными зданиями безо всякого очарования, но внушительными. Вопреки всему, смотреть на это приятно, потому что жизнь бьет ключом. А дальше, вверх по склонам, в самом городе и вокруг него — фавеллы, трущобы, в которых ютится 750 000 человек из 4 миллионов населения. Каждая фавелла представляет собой большую деревню, где от 6000 до 80 000 человек живет в дощатых бараках, стоящих на муниципальной, общенациональной или частной земле; они не имеют никакого права жить на этой земле, они скваттеры. Полиция разрешает разрушать бараки лишь в первые два дня после их постройки, но в смешении деревьев и старых хижин как обнаружить новые? Фавеллы эти возникли в результате того, что всего лишенные мигранты, стекающиеся сюда из пустынных районов страны, после многих дней пути на грузовиках в надежде на лучшую жизнь в городе, не могут найти иного места для жилья, кроме самостроя на ворованной земле. Здесь нет ни электричества, ни воды, ни канализации, так что женщинам приходится постоянно спускаться и подниматься на 600 футов, чтобы набрать воды. Поэтому… ночью они предаются диким танцам, прося помощи у богов… днем и ночью они курят наркотики, чтобы забыться. И эти зоны нищеты немыслимым образом смешиваются с кварталами роскоши: вот Вам Рио. Нас поселили в Копакабана, прямо над серебряным пляжем и безграничным, сине-зеленым, рокочущим океаном; с утра до вечера здесь купаются и загорают люди, дети запускают воздушных змеев. Мне бы тоже хотелось понежиться на песке, но слишком много обязанностей: лекции, встречи, официальные обеды и ужины и, кроме того, очень хочется что-то увидеть.

Следующее письмо пошлю в Чикаго. Сюда продолжайте писать до 15 сентября, мне перешлют. С 1 по 10 октября я буду в Гаване, потом вернусь в Париж. Спасибо за Ваши письма, спасибо за стихи, они мне понравились. И люблю я Вас как никогда сильно и навсегда.

                            Ваша Симона

Свирепый зверь моего сердца, далекая моя любовь. Думаю, что Вы в Чикаго. Уже давно не знаю, все ли Вы еще на улице Шельшер, или на пароходе, или в Нью-Йорке, или у себя дома, поэтому раньше и не писала. Кроме того, у меня такое чувство, что письма в Бразилию вообще ниоткуда не доходят: после первых Ваших трех маленьких писем, полученных в Рио, — ничего на протяжении нескольких недель. А я так занята, что, когда чудом выдается свободная минута, не оказывается сил ни на что, даже на письмо. Есть занятия интересные, есть умеренно интересные, а есть и откровенно скучные. Лекции, журналисты, официальные встречи (надо улыбаться, а я едва могу себя заставить). Посещения огромных городов, удивительные люди и способы существования, восхитительные пейзажи. В настоящий момент нахожусь в Бразилиа, это один из самых безумных плодов человеческой фантазии, в данном случае — фантазии Кубичека, с которым я встречалась сегодня утром. Ему помогали замечательные архитекторы, некоторым из них удалось создать необычные и гармонические ансамбли. Но какое безумие поместить столь искусственный город в самом сердце пустыни. Мы ехали почти 800 миль через абсолютно безлюдные районы, прежде чем прибыли в этот город. Потрясает то, что рабочие, собранные для этого строительства в духе Древнего Рима, начали с сооружения собственного города для себя, это раскинувшиеся на несколько миль простые деревянные бараки и лавочки, и никаких дорог, и ничего каменного. И это поселение все разрасталось, разрасталось, по мере того как возводился каменный город, и теперь в нем насчитывается 50 000 жителей, куча ресторанов, баров, магазинов, и все это, как в старых вестернах, состоит из крохотных деревянных строений, разве что вместо лошадей здесь ездят на джипах. Повсюду жизнь и красная пыль, я с большим удовольствием прошлась по маленьким кафе, пропустив в каждом по стаканчику. Но Бразилиа покину без сожаления, потому что в этой столице нет ни души, ни сердца, ни плоти, ни крови.

Вы должны гордиться Сартром. Он решил, что одной смуглой алжирки, одной натуральной русской блондинки и двух крашеных ему недостаточно. Чего же ему недоставало? Рыжеволосой. И он ее нашел, и завязал с ней роман: ей 25 лет, девственница (как и ее сестры 30 и 23 лет). На севере Бразилии женщины не спят с мужчинами до замужества. Мне она очень нравится, но меня пугает то, что еще может выпасть на долю этого безумного Сартра, если он добьется своего. Он и сам в точности не знает, чего хочет, но собирается ехать к ней в Амазонию, а если дело примет серьезный оборот, что дальше? Я подумала, что эта новость Вас повеселит.

Ладно, не стану и пытаться рассказывать Вам про Бразилию, оставлю это для наших долгих летних вечеров в доме 1958 на Уэст Эвергрин. Только пусть Вам будет известно, что я помню Гераклион, шиш-кебаб, короля Миноса, помню Альмерию и Гойтисоло, вспоминаю улицу Шельшер, ананасовый сок и Вас. Я хочу, я требую длинных желтых писем к моему возвращению 10 октября. Отсюда больше ничего писать не буду, это почти невозможно, и, кроме шуток, кроме как в Рио, почта не доходит по назначению. В Париже я снова стану Вашей эпистолярной Симоной.