На улице Шельшер все безупречно, но удивительно пустынно, чего-то, а возможно, кого-то страшно не хватает. Сообщу Вам сведения обо всем и обо всех, когда Вы этого заслужите, то есть в обмен на известия о Вас. И так уже это письмо слишком длинное для зверя, который не пишет. Тем не менее целую Вас в хандре, но с любовью.

                            Ваша Симона

Бездомное и кровожадное животное. Вы не заслуживаете длинного письма, а я таковых написала шесть штук, получив взамен лишь коротенькую писульку, то есть, считай, ничего. Ольга показала мне одно из Ваших писем, и я констатировала Ваши успехи в остроумии: можете, когда стараетесь. Но со мной стараться быть остроумным не надо, просто расскажите мне чистую и голую правду, неостроумную. Она мне гораздо важнее, потому что, вообразите, Вы меня интересуете. Со своей стороны, обещаю тоже не остроумничать (хоть это будет и нелегко), и, следовательно, нам нет нужды соперничать; а если вдруг мне случится против воли блеснуть умом, не пытайтесь со мной равняться, хорошо?

Расскажите о Вашей жизни, о друзьях, о моей врагине, она хотя бы оценила красную рубашку и шарф? Как поживает Стаде и все Ваше окружение? Да, забыла, спасибо Вам большое за стихи, которые я нашла на своем письменном столе, я действительно от них в восторге. Вам надо бы публиковать стихи, в этом жанре Вы больше всего преуспели, и я не шучу. Спасибо и за фотографии. Решительно Вы Джакометти камеры — нет четкой границы между реальностью и жизнью духа, некоторые снимки чудесны.

Я веду странную жизнь. Все наши друзья решили, что Сартр, живя у себя дома, подвергается опасности, не со стороны официальных властей, а со стороны истерических ультра, которые мечтают пристукнуть его, а заодно и меня, живущую на улице Шельшер. Поэтому они обратились с просьбой к одному человеку, которого мы не знаем, уступить нам на время свою квартиру (куда он сам делся, неизвестно), большую квартиру в роскошном квартале, где у нас у обоих по огромной комнате и есть еще гостиная, рассчитанная на бесчисленное количество людей. Весь день мы сидим здесь. Поскольку Сартру запрещены кафе и рестораны, я готовлю дома: ветчина, сосиски, консервы, вот и все меню, если только не приходит Бост или кто-то из друзей и не готовят настоящий обед. Хожу на рынок только с Бостом… Слушаю по радио музыку и все время задаю себе вопрос: о чем же следующая книга? Возможно, это будет последняя часть автобиографии, то есть продолжение того замысла, который возник, когда Вы были здесь, а я ходила в Национальную библиотеку и работала дома. Однако с момента моего возвращения я засомневалась и все чаще думала о романе. Теперь решение принято окончательно: буду писать третью и последнюю часть своих мемуаров. Вторая только что вышла из печати под названием «Сила зрелости», и я ею довольна. Еще до появления книги в магазинах Галлимар заключил контракты на 45 000 экземпляров, и еще 25 000 проданы в первую же неделю. Рецензии положительные, и я надеюсь дотянуть до 200 000, что влечет за собой довольно значительную сумму, которой хватит на ближайшие годы, так что в Чикаго смогу себе позволить проигрыш на скачках. Серж обожает ходить с Вами на скачки! Он все рассказал: и как Вы выиграли 50 долларов, и как тут же все и спустили. Когда я слышу рассказы о Вас, у меня немедленно появляется желание вернуться в Чикаго. Дело происходило во время симпатичного ужина у Моники, где были Гойтисоло и Сартр и где подавали паэллу, поедая которую мы говорили об Испании, Барселоне, политической ситуации… Нам грозило судебное преследование за посягательство на государственную безопасность, но в день слушания дела судья объявил, что Сартр болен, и, похоже, он заболел на самом деле, и две недели должен лежать. Как бы то ни было, вина наша до сих пор не доказана, и пресса не перестает над этим потешаться. Кое-кто считает, что мы настойчиво пристаем к судье, требуя, чтобы он признал нас виновными, более того, чтобы он нас арестовал, а он якобы в отчаянии говорит, что у него жена, дети, что мы не можем так с ним поступать. Такая вот забавная комедия. Будем ждать продолжения, вероятно, что-то изменится и в Алжире, и в Париже.

Рыжая бразильянка пишет симпатичные письма, но в результате Сартр жениться на ней не намерен. Поскольку все его женщины взяли себе новых любовников, это несколько облегчает его положение, относительно, конечно, но тем не менее. Что касается Ольги, то у нее любовника нет, поэтому для Боста ситуация остается прежней. Я говорила Вам о Натали? Право, она создает себе довольно нелепую жизнь. Хотела завести себе еще одного ребенка, но он умер при родах из-за возникших у нее судорог, и теперь она считает себя виновной в его смерти. Кроме того, у нее возникли осложнения — воспаление мочевого пузыря, и с ней все довольно плохо. Новости эти сообщил Орест.

Да, я получаю ежемесячно журнал мистера Стоуна, так же, как и «Нэйшн», которую решила больше не отсылать Вам обратно. Вот Вам, бессовестное животное, настоящее письмо с настоящими новостями; пожалуйста, напишите быстро и длинно. Не забывайте, что люблю Вас, как всегда любила, и, кажется, буду любить вечно. Любовь, любовь, любовь, любовь от

                            Вашей Симоны

О, возлюбленный зверь Альмерии, прекраснейший цветок Стамбула. Я снова водворилась на улице Шельшер и с глубоким чувством снова осознаю себя в качестве непревзойденной квартирной хозяйки. Какое же счастье оказаться жильцом у такой прекрасной хозяйки! В Париже страшно холодно, но довольно приятно, и настроение у меня отличное, поскольку книга моя идет очень, очень хорошо (130 000 за месяц), и денежки рекой текут.

Все упорствуют в своих грехах. Бост ругается с Ольгой, а она ругается с Бостом (вчера он даже хлопнул дверью и покинул супружеский очаг, но держу пари, что скоро вернется). Женевьева со своим дантистом не ругается, скорее всего, они поженятся, таково общее мнение. Одетта ругается с сыном, который днями и ночами пропадает на улице, и никому не ведомо, чем занимается. Ванда грызет саму себя — худший вариант; несколько дней назад она буквально истекала кровью, кромсая здоровенным кухонным ножом мою книгу (не знаю, почему, но внезапно она впала в состояние острой ненависти ко мне), она случайно или нарочно поранила себе руки. И всех этих ссорящихся людей я собираю у себя на Рождество, мы будем есть и пить в том самом месте, где Вы проявили себя столь безответственным постояльцем.

Наверное, Вам уже известно о смерти Ричарда Райта. Какая неожиданность! Его старшая дочь (ей 18 лет) просто убита, Эллен восприняла все довольно спокойно. Разумеется, она в печали, но, в общем, чувствует, что теперь сможет стать счастливей, жить в Париже собственной жизнью, для себя. Мы довольно долго беседовали о Вас, что привело меня в легкое замешательство, так как она, по всей видимости, ничего не знает о наших нынешних отношениях и в результате очень спокойно и задушевно рассказывала о Вашей встрече в Лондоне. Почему же Вы мне ни слова об этом не сказали? Как раз это и плохо в Ваших знаменитых остроумных письмах: они почти ничего не рассказывают.

Вы полагаете, что мы будем вынуждены оставить алжирцев в покое. Однако мы нашли лучшее решение распутать этот клубок: просто их всех уничтожить. И в прошлое воскресенье уже приступили к осуществлению задачи, причем дело следует непременно довести до конца, потому что оставшиеся в живых навряд ли сохранят любовь к нам в своем сердце. Что еще можно поделать с этими мерзавцами, если они не испытывают любви к прекрасному французскому народу? Только уничтожить.

Передала ли я Вам благодарность Сартра за книгу о Кубе? Очень хорошая книга.

Счастливого Рождества, дорогой мой, оставьте для меня тепленькое местечко в Вашем сердце, поскольку в моем сердце Вы устроены очень уютно, редкость по нынешним холодным временам.