Пришла первая корректура моей книги, которая будет называться «Мандарины». Не знаю, как по-английски называются эти китайские интеллектуалы, из среды которых появлялись вожди революции, — довольно старомодные типы: вот они-то и есть «мандарины». По-французски название звучит отлично. Роман выйдет в начале октября. Как-то его примут?
В Париже настоящее лето так и не настало. Дождливо, холодно, я счастлива, что могу компенсировать себе недостаток солнца в Испании, куда приехала два дня назад на машине вместе с моим другом. С того времени, когда двадцать лег назад я впервые приехала сюда с Сартром, Барселона ничуть не изменилась, какой живой и приятный город! Какой веселый, человечный и симпатичный народ! Я говорю о людях на улице, ибо буржуа и церковники здесь еще более отвратительны, чем в других местах. Жизнь продолжается здесь до глубокой ночи, в 2 часа все открыто — и кафе, и магазинчики, в них идет оживленная болтовня, и, шагая по Рамблас, разговариваешь беспрерывно. Удивительный квартал Баррио Чино, чудовищно грязный и бедный, специализируется на «развлечениях»: полно борделей, кафе со шлюшками и т. д. На каждой улице в лавчонках продают презервативы в ярких блестящих бумажных обертках, как будто это конфеты, или в серебряной бумаге, или в нарядных коробочках. На вывесках крупными буквами написано: гонорея — сифилис, и человек в белом халате ждет на пороге. А сколько венерических лечебниц, просто не счесть. Я думала о Вас, вот было бы Вам развлечение, насмотрелись бы до отвала на чудовищно огромных женских особей в ожидании клиента. Может быть, Вами удастся когда-нибудь это сделать, Барселона Вас бы очаровала.
Но сначала приезжайте в Париж, голубчик. Эллен хранит Ваши деньги, приезжайте их тратить. Писать можете на Мадрид, до востребования, так быстрее дойдет. С любовью
от Вашей Симоны
263. 18 августа 1954 г.
Дорогой мой Нельсон. Действительно, Ваши мексиканские открытки, намалеванные в неправдоподобно ярких цветах, привели меня в состояние шока. Стало быть, Вы сами почти нарушили табу, потому что, если не Юксмала, то Чичен Итца — это табу. В Новом Орлеане, в бедности и неудобствах, Вы чувствовали себя прекрасно, а теперь, полны карманы денег, никаких неприятностей, Вы не выдерживаете! Прекрасно помню жгучую жару в аэропорте Хьюстона! У меня тоже случаются моменты, когда что-то в воздухе, запах, жара, освещение, какая-либо малость вдруг делает Вас таким близким, что я кричать готова. Когда же Вы на самом деле приблизитесь? Да, американцы все еще высаживаются во Франции — с самолетов, пароходов, но уже не так, как прежде. На днях мы с Сартром сидели в одном из кафе на Елисейских полях, и вдруг какой-то здоровенный толстяк с круглой головой и круглым лицом очень мило со мной здоровается: «Хэлло! Не помните меня? Мы виделись в Чикаго». Хотя он вел себя со мной как с близкой знакомой, я не смогла его узнать, и очень было грустно, что потерялось это звено цепочки, связывающей меня с Вами.
Вопреки Франко, вопреки всему, испанцы такие живые, такие душевные, что невозможно их не любить; но чем больше к ним привязываешься, тем больше горюешь: бедность ужасная, свободы никакой. Страна печальная, но прекрасная и завораживающая. Представители власти, спесивые, жирные, кроме ненависти ничего не вызывают; какой контраст с обездоленным народом тощих и симпатичных! Точь-в-точь как на лубочных картинках.
Моя славная машинка везла меня по берегам и по горам, по городам и деревням, крохотным университетам и широким долинам, в Гренаду, Севилью, Мадрид и т. д. Мне удавалось поговорить с людьми, почти как Вам в Мексике. И я присутствовала на корридах, правда, не получая от них такого удовольствия, как в Мексике. Быки были слишком молодые, слишком маленькие в сравнении с великолепными мексиканскими хищниками, но невероятно опасные.
Накупавшись, налазившись по горам, намотав сотни километров, налюбовавшись картинами и корридами, вернулась наконец в Париж. А Сартр приехал с Капри, куда ездил отдыхать, но у него в Италии слишком много политических друзей (он ужинал с Тольятти{357}), и он все еще страшно утомлен. Собираюсь повезти его отдохнуть всерьез в Австрию, и чтобы никакой работы и суеты. Месяц в Зальцбурге, потом Вена и Прага, куда нас пригласили. Вернемся в октябре, и тогда я начну задавать себе вопрос: что же буду писать теперь? Пока на этот счет нет ни единой мысли.
Получила от Натали (после годового молчания) фотографии ее внучки, очень миленькой, и некоего довольно симпатичного типа, того самого химика, в которого она влюблена, а также ее картин. В двух словах она сообщает, что ситуация ее улучшилась, а о подробностях напишет позже. Надо ей ответить.
Галлимар в итоге будет издавать Безобразную женщину, но сократив как раз ту часть рукописи, которая ей самой больше всего нравится, а именно историю лесбиянок, очень грубую и скучную{358}, и ряд других непристойных эпизодов, так что она удовлетворена лишь наполовину, но все же предпочитает хотя бы такой вариант нулевому. Бост работает над сценарием вместе с кинорежиссером из Голливуда, очень симпатичным, который говорит, что Вас знает. Это венгерский еврей, друг Джона Гарфилда, зовут его Джон Берри. Знаете его? Обвиненный в коммунизме, вынужден был три года назад эмигрировать вместе с женой и детьми{359}.
Сартр очень смеялся: дивную Вы сочинили поэмку о нем и господине Жилетте, который делает бритвы. Индейского Дон-Кихота еще не получила, надеюсь получить. То, что случилось с Конроем, трагично{360}. Думаю, нелегко Вам было гостить у него. Действительно, я нашла его рукопись «Обездоленных»; помню, что он просил меня прислать ему ее обратно, но если он об этом забыл, тем лучше. Ваша поездка{361}, несмотря ни на что, Вас удовлетворила? Как подвигается Ваша работа? Расскажите мне.
До свидания, дорогой. Если мы оба так много ездим, то, руководствуясь математической логикой, должны однажды непременно встретиться под какими-нибудь облачными небесами. Жду Вас изо всех сил моего любящего сердца.
Ваша Симона
264. 5 октября 1954 г.
Дорогой Нельсон. Из Парижа мне сообщили, что от Вас приходил ко мне забавный деревянный человечек с худым лицом; я жажду с ним познакомиться и уже заранее люблю этого посланца Мексики. Спасибо, милый. Пришлите мне как-нибудь жителя Чикаго по имени Нельсон в натуральную величину. Письмо Ваше получила в Зальцбурге.
Книга моя будет полностью отпечатана на будущей неделе. Я тотчас же вышлю Вам экземпляр, хотя Вы и не поймете ни слова, но, по крайней мере, хотя бы увидите свое имя на форзаце и будете знать, что это означает. Галлимар организует по такому случаю большую рекламную кампанию, и это хорошо, так как дает мне деньги. Но это и плохо, так как он намекает, что речь идет о романе с реально существующими персонажами — под этим именем скрывается Камю, под этим — Сартр и т. д. А все обстоит совершенно не так. Мой замысел состоит в том, чтобы передать общее состояние духа, жизненный опыт французских писателей в послевоенное время. Я придумала специальных персонажей, которые его воплощают, и страшно неприятно думать, что читатели будут воспринимать эту книгу как шараду, кроссворд или что-то в таком же роде.
Получила наконец длинное письмо от Натали. Она совершенно счастлива, так как ее химик, первоначально пытавшийся сбежать, позволил уговорить себя остаться и женится на ней, как только она разведется. Денег у него куры не клюют, живут они в большом доме с садом, со стиральной машиной, и ее любовь к нему, похоже, будто предопределена как раз этой стиральной машиной, да еще есть автомат, который готовит. Она собирается родить ему детей, пишет рассказы про младенцев, абсолютно дамские, лишенные какого бы то ни было интереса, хотя и лихо закрученные. Раньше чем через три года во Францию она не собирается, Франция ее пугает.
