Относительно Блейка, на днях вышлю Вам кучу бумажек — переписку «Т.М.» с банками исключительно по поводу выплаты ему 40 долларов, невообразимо! Дошло до того, что потребовалось разрешение Премьер-министра! Не могу понять, справлюсь у Эллен Райт, каким образом обычно платят во Франции американским авторам. Мы, наверное, что-то не так делаем.

Мой дорогой, получила три номера «Нэйшн», внутри которых были спрятаны лезвия. Сартр опять прыгал от радости и Вас благодарит. Вы тоже можете его поблагодарить (мысленно) за настоящий подвиг — завершение перевода Вашего «Чикаго», перевод будет напечатан в июньском номере и подписан вымышленным именем переводчика. Он буквально слово за слово переписал Ваш текст на французском языке, весьма нелегкий труд, так как ему следовало изобрести полностью новый язык, в чем он и преуспел. Отличный текст, и в оригинале, и в переводе. Пришлось немного сократить, чтобы уложиться в рамки одного номера, я Вам этот номер пришлю, хотя Вы и не в состоянии ничего понять в этом французском.

У нас грозы, жарко и душно. Как только Сартр уедет в Москву, поеду куда-нибудь на природу. И там снова примусь за работу, затею что-нибудь недлинное. Поскольку «Т.М.» планируют на октябрь специальный номер, посвященный левым (а что, собственно, означает сегодня быть левым? и т. д.), я должна, напротив, исследовать, что такое быть правым — в мышлении, в ощущениях, имея в виду Кёстлера, Камю, Мальро, философов-антимарксистов, весь этот круг. Мне придется перелопатить кучу идиотских книжек, но в данном случае этот идиотизм как раз и объект интереса. Чем займусь потом, пока не знаю, поразмыслю во время каникул.

Сестрица моя, увы, находится в Париже по случаю большой выставки ее картин. Надеюсь, что хоть какой-то успех у нее будет, хотя картины абсолютно лишены смысла. С точки зрения ремесла они стали лучше, но ни малейшего смысла!

До свидания, голубчик. Напишите побыстрей, пусть недели между нашими письмами станут короткими. Портретик Ваш ношу на сердце, а Вас, как всегда, сохраняю в мыслях моих.

                            Ваша Симона

Милый мой. На сей раз мой вертолет воспарил не сразу, но это не означает, что я Вас бросила. Я бы этого никогда не смогла сделать. Повторяю, Вы по-прежнему живете в моем сердце, а оно везде со мной. В данный момент я в Лондоне. Поскольку книга моя закончена, а Сартр находится у черта на куличках в Ташкенте, нет никакого смысла в моем пребывании в Париже, и я брожу себе по миру. После недели прогулок на французской природе какой-то час с небольшим полета на самолете — и я в Лондоне. К несчастью, проливной дождь равно льет как в провинции, так и в Париже, как во Франций, так и в Англии, гнилое лето. В понедельник я вернусь уже' в мой притончик на Бюшри.

Сартр, по всей видимости, получает огромное удовольствие от своего путешествия. Почта оттуда идет со скоростью черепахи (десять дней), но газеты каждый день сообщают о его перемещениях: то он в Ленинграде, то летит в Ташкент, то выступает на радио в Москве. Он уверяет, что может ехать куда ему вздумается, спокойно вступать в споры со студентами, профессорами, писателями и что повсюду смерть Сталина вызвала вздох облегчения. Он видел, как сотни тысяч людей прошли с цветами по Красной площади, словно сдвинувшийся лес в «Макбете». Впечатляет. Все друзья с нетерпением ждут его возвращения, и он, разумеется, поведает им уйму всяческих историй.

Здесь нового мало. Сестрица моя разочарована, так как при значительном скоплении публики на ее выставке и при обилии полученных ею комплиментов пресса и критики остались к ее картинам абсолютно равнодушными, воспринимая ее просто как одну из женщин-художниц среди множества таких же. Внезапно ей открылась истина: им не хватает «смелости»! Конечно, она ничего не сумела продать, но все равно на этом не остановится, напротив, будет писать все больше и наводнит Париж своими картинами. Наконец она уехала и теперь уже нескоро снова начнет мне досаждать.

Я пытаюсь помочь Безобразной женщине опубликовать ее роман в другом издательстве, нелегкая задача. Министр в конце концов разрешил послать деньги Блейку, дело сделано. Вы их получили? А Ваш собственный гонорар получили? Я просила также секретаря «Т.М.» отослать Вам два экземпляра Вашего «Чикаго». Все, вне зависимости от того, знали они Вас прежде или нет, восхищаются Вашим текстом, воистину поэтическим, и я не шучу. Безобразная женщина, например, от него без ума, и перевод отличный, можно сказать, безупречный.

В издательстве Галлимара моей (Вашей) книгой как будто довольны, Кено уверяет, что это самая прекрасная, самая волнующая история любви из тех, что он когда-либо читал. Бланш Кнопф пыталась со мной связаться на этот предмет, но Эллен Райт продала права другому издательству, меня это вполне устраивает, и от Кнопф я прячусь.

Обязательно посмотрите «Господина Рипуа»^{356} с Жераром Филипом, если его покажут в Чикаго. Большинству зрителей фильм не нравится, а мне — очень; отличная картина, умная и тонкая, на мой взгляд. Голубчик, расскажите мне о себе побольше. Желаю Вам хорошего лета и на большом, и намаленьком озере. Скоро напишу еще, нежно целую.

                            Ваша Симона

Дорогой Нельсон. После Лондона — Барселона; как видите, мне на месте не сидится. В Лондоне надолго не задержалась, всего на четыре дня. Очень люблю этот город, хотя он и не слишком гостеприимен, в 11 часов вечера все уже закрыто, а в воскресенье, так и в 10. Сартр должен был вернуться одновременно со мной, но в субботу я встретила Боста со скорбным лицом: «Из Москвы только что позвонили в одну коммунистическую газету, откуда позвонили секретарю, который позвонил мне. Сартр заболел, лежит в Москве в больнице». Ужас меня охватил, я подумала, что на почве переутомления его хватил удар, как это было с Торезом. Мы попытались связаться с Москвой с помощью той самой газеты и советского посольства, на что они ответили нам: «Да Вы просто позвоните в Москву сами!» Оказалось, что нет ничего легче. Гостиница, где остановился Сартр, отозвалась через пять минут, мы узнали номер телефона больницы и позвонили туда. Меня соединили с Сартром: «Как Вы себя чувствуете? — Отлично. — Не так уж отлично, раз Вы в больнице». Он смутился. «Откуда Вы знаете? — Знаю и все». Тогда он признался, что русские заставляли его пить по-черному, водку, грузинское вино, да еще безостановочно — в самолете, в поезде, в машине, не давая при этом ему спать, что он рухнул, пульс ускорился в два раза по сравнению с нормальным, сильно подскочило давление. Тогда неделю ему дали отоспаться и передохнуть. Пять дней спустя он вернулся в Париж, все еще усталый, но страшно довольный — и тем, что побывал в Советском Союзе, и тем, что вернулся во Францию. Я вывезла его ненадолго за город, неподалеку, и теперь он чувствует себя хорошо. Он считает, что не мог вести себя иначе, ни меньше пить, ни меньше есть, потому что вначале русские относились к нему с недоверием. Но за каким-то ужином один из них заявил: «С самого начала вечера я наблюдаю за этим человеком; теперь я знаю, что это — честный человек, ибо он ест и пьет от души». Таким образом, он понял, что обязан и впредь обжираться и напиваться от души, дабы заверить их, что он и в самом деле честный человек. К тому же они вели себя с ним так мило, так были неуемны в своем стремлении все ему показать и рассказать, доставить ему удовольствие, что следовало сделать все, чтобы доставить удовольствие и им. В целом он от своего путешествия в восторге. Они там искренне хотят мира, год от года пытаются улучшить условия жизни, и после смерти Сталина в воздухе чувствуется дуновение свободы. Разумеется, до совершенства еще далеко. С точки зрения интеллектуальной и литературной все обстоит скорее скудно, и они об этом знают. Скудность парадоксальная, поскольку щедро оплачиваемые писатели чрезвычайно плодовиты, стремясь во что бы то ни стало сохранить свою норму: по книге в год, плохой или хорошей — неважно, но в результате — плохой. Кроме того, они постоянно контролируют друг друга, чтобы все творили в одном и том же русле, и ни о каком действительном творчестве речи нет. Живопись тоже ничтожная, зато Сартр привез замечательные пластинки — народная узбекская музыка и потрясающие русские хоры. И еще симфонию Шостаковича, не ту, которая есть у Вас. Дни напролет он рассказывал о путешествии, и все пересказать невозможно. В будущем году почти наверняка я поеду с ним в Китай, вот это будет славно!